И он чуть ли не бежал к тюрьме, точно вестник с доброй вестью.
Но там его ждала неприятная новость.
Стражи-преторианцы, сменявшие друг друга в Мамертинской тюрьме, все уже знали его и обычно не чинили препятствий, однако на сей раз цепь на двери не опустилась, и сотник, подойдя к Виницию, сказал:
– Прости, благородный трибун, нынче у нас есть приказ никого не пускать.
– Приказ? – бледнея, переспросил Виниций.
– Да, господин, – ответил воин, сочувственно глядя на него. – Приказ императора. В тюрьме много больных, – возможно, опасаются, как бы посетители не разнесли заразу по городу.
– Но ты же сказал, что приказ только на сегодня.
– В полдень стража сменяется.
Виниций молча обнажил голову – ему казалось, что его пилеолус стал свинцовым.
Воин подошел поближе и, понизив голос, сказал:
– Успокойся, благородный трибун. Стражи и Урс охраняют ее.
С этими словами он нагнулся и быстро начертил на каменной плите своим длинным галльским мечом рыбу.
Виниций быстро взглянул на него:
– И ты преторианец?
– Пока не окажусь там, – ответил солдат, указывая на тюрьму.
– Я тоже чту Христа.
– Да славится имя его! Я это знаю. В тюрьму пустить тебя я не могу, но, ежели ты напишешь письмо, я передам его стражам.
– Благодарствуй, брат.
И, пожав преторианцу руку, Виниций ушел. Пилеолус перестал свинцово давить на голову. Утреннее солнце поднялось над стенами тюрьмы, и вместе с его светом в сердце Виниция вливался покой. Этот солдат-христианин был для него как бы новым свидетельством могущества Христа. Немного пройдя, он остановился и, устремив взор на плывущие над Капитолием и храмом Статора розовые облака, промолвил:
– Сегодня я ее не видел, Господи, но я верю в твое милосердие.
Дома его ждал Петроний, который, как обычно «превращая ночь в день», лишь недавно вернулся. Однако он успел уже принять ванну и умаститься благовониями перед сном.
– Есть для тебя новость, – сказал Петроний. – Сегодня я был у Туллия Сенециона, был там и император. Не знаю почему, но Августе пришло в голову привести с собою маленького Руфия. Возможно, чтобы он своей красотой смягчил сердце императора. К несчастью, мальчику захотелось спать, он уснул во время чтения, как когда-то Веспасиан. Заметив это, Агенобарб запустил в него кубком и тяжко его поранил. Поппея лишилась чувств, и все слышали, как император сказал: «Надоел мне этот выкормок!» – а это, как ты понимаешь, означает смерть.
– Кара Господня нависла над ней, – сказал Виниций. – Но зачем ты мне это говоришь?
– Затем, что гнев Поппеи преследовал тебя и Лигию, теперь же, поглощенная собственным несчастьем, она, возможно, забудет о мести и ее удастся уговорить. Нынче вечером я ее увижу и попытаюсь с ней побеседовать.
– Спасибо, ты сообщил мне хорошую новость.
– А тем временем ты искупайся и отдохни. Губы у тебя прямо синие, и сам стал как тень.
– А не было ли речи о том, когда состоится первая «утренняя игра»? – спросил Виниций.
– Через десять дней. Но начнут с других тюрем. Чем больше останется у нас времени, тем лучше. Еще не все потеряно.
Петроний говорил то, во что и сам не верил, – уж он-то знал, что если император в ответ на просьбу Алитура нашел красиво звучавшую фразу, в которой он сравнивал себя с Брутом, то для Лигии спасения нет. Из жалости он также утаил то, что слышал у Сенециона, – император и Тигеллин решили отобрать для себя и для своих друзей самых красивых христианских девушек и надругаться над ними перед казнью, а остальных отдать в день начала игр преторианцам и бестиариям.
Зная, что Виниций ни за что не захочет пережить Лигию, Петроний поддерживал в нем надежду – из сочувствия к нему, но также и потому, что для этого эстета немаловажно было, чтобы Виниций, коль придется ему умереть, умер бы красивым, а не с изможденным и почерневшим от тревоги и бессонницы лицом.
– Августе я сегодня скажу примерно так, – говорил Петроний. – «Спаси Лигию для Виниция, а я спасу для тебя Руфия». И я действительно намерен об этом подумать. С Агенобарбом одно слово, сказанное вовремя, может кого-то спасти или погубить. В самом худшем случае мы выиграем время.
– Благодарю тебя, – повторил Виниций.
– Будешь благодарить, когда подкрепишься и отдохнешь. Клянусь Афиной! Одиссей при величайших злоключениях думал о сне и еде. Ты, верно, всю ночь в тюрьме провел?
– Нет, – отвечал Виниций. – Я теперь ходил туда, но у них есть приказ никого не пускать. Узнай, Петроний, отдан ли этот приказ только на нынешний день или же до начала игр.
– Сегодня ночью я это узнаю и завтра утром скажу тебе, на какой срок и для чего отдан приказ. А теперь, даже если Гелиос с досады спустится в киммерийские края, я иду спать, и ты последуй моему примеру.
И они расстались, но Виниций пошел в библиотеку писать письмо Лигии.
Закончив письмо, Виниций сам отнес его и вручил сотнику-христианину, который тотчас пошел с ним в тюрьму. Вскоре он возвратился с приветом от Лигии и пообещал, что еще сегодня принесет ответ.
