– Я сделал бы это, но не хочу лишать тебя удовольствия видеть игры.
– О Ваал!.. – начал Хилон.
Но августианы, обрадовавшись, что настроение императора улучшилось, стали смеяться и кричать:
– Нет, нет, государь! Не лишай грека возможности видеть игры.
– Зато прошу тебя, лиши меня возможности видеть этих крикливых капитолийских гусят, чьи мозги, собранные вместе, не заполнят и желудевой скорлупки, – возразил Хилон. – О первородный сын Аполлона, я сейчас пишу гимн по-гречески в твою честь и потому хотел бы провести несколько дней в храме муз, дабы молить их о вдохновении.
– Нет, нет! – вскричал Нерон. – Ты хочешь уклониться от следующих игр. Не выйдет!
– Клянусь тебе, государь, что я сочиняю гимн.
– Так будешь сочинять его ночью. Моли о вдохновении Диану, она ведь сестра Аполлона.
Хилон опустил голову, злобно косясь на окружавших его августиан, которые опять принялись смеяться. Император же обратился к Сенециону и Суилию Нерулину.
– Представьте себе, – сказал он, – из назначенных на сегодня христиан нам удалось управиться едва ли с половиной.
Старик Аквил Регул, большой знаток всего, что касалось цирка, немного подумав, заметил:
– Зрелища, в которых выступают люди sine armis et sine arte[44], длятся примерно столько же, но куда менее занимательны.
– Я прикажу давать им оружие, – сказал Нерон.
Тут суеверный Вестин, внезапно очнувшийся от задумчивости, спросил, таинственно понизив голос:
– А вы заметили, что они, умирая, что-то видят? Они глядят куда-то вверх и умирают, вроде бы не страдая. Я уверен, что они что-то видят.
С этими словами он поднял глаза к отверстию в кровле амфитеатра, над которым ночь уже расстилала свой усыпанный звездами веларий. Но остальные августианы ответили на его замечание смехом да шутливыми догадками о том, что могут видеть христиане в минуту смерти. Император между тем дал знак рабам-факелоносцам и покинул цирк, а следом за ним двинулись весталки, сенаторы, сановники и августианы.
Ночь была ясная, теплая. Возле цирка еще толпились люди, желавшие поглядеть на отбытие императора, но люди эти были почему-то угрюмы, безмолвны. Кое-где, правда, слышались хлопки, но сразу же затихали. Скрипящие повозки все еще вывозили из сполиария кровавые останки христиан.
Петроний и Виниций сидели в носилках молча. Лишь когда они приблизились к дому, Петроний спросил:
– Ты подумал о том, что я тебе говорил?
– Да, подумал, – ответил Виниций.
– И веришь, что теперь это и для меня дело первейшей важности? Я должен ее освободить назло императору и Тигеллину. Это борьба, в которой я стремлюсь победить, некая игра, в которой я хочу выиграть, пусть ценою собственной жизни. Нынешний день еще больше укрепил меня в этом намерении.
– Да вознаградит тебя Христос!
– Вот увидишь!
Пока они беседовали, их поднесли ко входу в дом. Оба вышли из носилок. В эту минуту к ним в темноте приблизился кто-то и спросил:
– Ты – благородный Виниций?
– Да, – отвечал трибун. – Чего тебе надо?
– Я Назарий, сын Мириам, я пришел из тюрьмы и принес тебе вести о Лигии.
Виниций положил руку ему на плечо и при свете факелов заглянул ему в глаза, не в силах слово вымолвить, но Назарий, угадав замерший на его устах вопрос, ответил:
– Пока она жива. Урс послал меня к тебе, господин, сказать, что она лежит в горячке, молится и повторяет твое имя.
– Слава Христу, – сказал Виниций, – который может возвратить мне ее!
Взяв Назария за руку, он повел юношу в библиотеку. Вскоре туда пришел и Петроний, чтобы услышать их беседу.
– Болезнь спасла ее от позора, изверги эти боятся заразы, – говорил юноша. – Урс и лекарь Главк не отходят от ее ложа ни днем ни ночью.
– А стражи остались те же?
– Да, господин, и она лежит в их комнате. Узники, которые были в нижнем помещении, все перемерли от лихорадки или задохнулись от жары.
– Кто ты? – спросил Петроний.
– Благородный Виниций знает меня. Я сын вдовы, у которой жила Лигия.
– И ты христианин?
Юноша вопросительно посмотрел на Виниция, но, увидев, что тот поглощен молитвой, поднял голову и смело сказал:
– Да, христианин.
– Каким образом тебе удается свободно проходить в тюрьму?
– А я нанялся выносить тела умерших и сделал это для того, чтобы помогать братьям моим и приносить им вести из города.
Петроний более внимательно взглянул на красивое лицо юноши, на его голубые глаза и густые черные волосы.
– Из какого ты края, мальчик?
– Я галилеянин, господин.
– Ты хотел бы, чтобы Лигия была свободна?
Юноша поднял глаза к небу.
– Хоть бы мне самому пришлось потом умереть! – ответил он.
Виниций перестал молиться.
– Скажи стражам, – сказал он, – чтобы они положили ее в гроб, будто мертвую. Подбери себе помощников, которые ночью вместе с тобою вынесут ее. Поблизости от Смрадных Ям вы найдете ожидающих вас людей с носилками и отдадите им гроб. Стражам пообещай от моего имени, что я дам им столько золота, сколько каждый сумеет унести в своем плаще.
И пока он говорил, с лица его постепенно сходило обычное мертвенное выражение, в нем просыпался солдат, которому надежда возвратила прежнюю энергию.
Щеки Назария вспыхнули от радости. Подымая руки, он воскликнул:
