– Да исцелит ее Христос, ведь теперь она будет свободна!
– Ты полагаешь, стражи согласятся? – спросил Петроний.
– Они-то? Им бы только знать, что за это их не ждут ни наказания, ни муки!
– Он прав! – сказал Виниций. – Стражи были готовы даже помочь ей бежать, тем более они позволят вынести ее как мертвую.
– Есть, правда, человек, – сказал Назарий, – который проверяет раскаленным железом, действительно ли мертвы тела, которые мы выносим. Но этот берет всего несколько сестерциев за то, чтобы не трогать железом лицо покойника. За один ауреус он притронется к гробу, а не к телу.
– Скажи ему, что он получит полный кошелек ауреусов, – сказал Петроний. – А сумеешь ты подобрать надежных помощников?
– Подберу таких, что за деньги продадут собственных жен и детей.
– Где ж ты их найдешь?
– В самой тюрьме или в городе. А стражи, если им заплатить, впустят, кого захочу.
– В таком случае проведешь туда меня как носильщика, – сказал Виниций.
Но Петроний стал горячо уговаривать его не делать этого. Преторианцы могут его узнать даже переодетого, и тогда все пропало.
– Ни в тюрьму, ни к Смрадным Ямам! – говорил он. – Надо, чтобы все, и император, и Тигеллин, думали, что она умерла, иначе тотчас снарядят погоню. Усыпить подозрения мы можем только одним способом – когда ее увезут в Альбан или дальше, на Сицилию, мы останемся в Риме. Через неделю или две ты заболеешь и вызовешь Неронова врача, который посоветует тебе ехать в горы. Тогда вы соединитесь, а затем…
Тут Петроний на миг задумался, потом, махнув рукою, закончил:
– Потом, быть может, наступят иные времена.
– Да смилуется над нею Христос! – сказал Виниций. – Ты вот говоришь о Сицилии, а ведь она больна и может умереть…
– А мы пока поместим ее поближе. Сам воздух подлечит ее, только бы из тюрьмы вырвать. Нет ли у тебя в горах какого-нибудь арендатора, которому ты можешь доверять?
– Есть! Да, конечно есть! – поспешно отвечал Виниций. – Есть близ Кориол один надежный человек, он меня на руках носил, когда я был ребенком, и до сих пор меня любит.
Петроний подал ему таблички.
– Напиши, чтобы он приехал сюда завтра же. Я тотчас пошлю гонца.
Он призвал смотрителя дома и отдал распоряжение отправить нарочного. Еще через несколько минут раб мчался верхом на коне среди ночной тьмы в Кориолы.
– Я хотел бы, – сказал Виниций, – чтобы в пути ее сопровождал Урс. Мне было бы спокойнее.
– Да, господин, – сказал Назарий, – сила у этого человека богатырская, он выломает решетку и пойдет за Лигией. В верхней части высокой отвесной стены есть одно окно, под которым не стоит страж. Я принесу Урсу веревку, остальное он сделает сам.
– Клянусь Геркулесом! – сказал Петроний. – Пусть выбирается, как ему взбредет на ум, только не вместе с нею и не через два или три дня после нее, иначе следом за ним пойдут и обнаружат ее убежище. Клянусь Геркулесом! Вы что, хотите погубить и себя, и ее? Я запрещаю вам упоминать при нем о Кориолах, или я умываю руки.
Оба признали справедливость его слов и умолкли. Вскоре Назарий стал прощаться, обещая прийти завтра на заре.
Со стражей он надеялся договориться еще этой ночью, но прежде хотел забежать к матери, которая в это смутное, страшное время жила в непрестанной тревоге о нем. Поразмыслив, Назарий решил помощника себе искать не в городе, а подкупить кого-нибудь из тех, что вместе с ним выносили трупы из тюрьмы.
Перед тем как уйти, он еще задержался и, отведя Виниция в сторону, стал ему шептать:
– Я никому не обмолвлюсь о нашем замысле, господин, даже матери, но апостол Петр обещал из амфитеатра прийти к нам, и ему я расскажу все.
– В этом доме ты можешь говорить громко, – ответил Виниций. – Апостол Петр был в амфитеатре вместе с людьми Петрония. Впрочем, я сам пойду с тобою.
И он велел подать себе плащ раба, после чего оба ушли.
Петроний глубоко вздохнул.
«Прежде я хотел, – подумал он, – чтобы она от этой лихорадки умерла, потому что для Виниция это было бы еще не самым страшным. Но теперь я готов пожертвовать Эскулапу золотой треножник ради ее выздоровления. Ах ты, Агенобарб, ты хочешь устроить себе забаву, поглядеть на страдания влюбленного! Ты, Августа, сперва завидовала красоте этой девушки, а ныне живьем бы ее съела из-за того, что погиб твой Руфий! Ты, Тигеллин, хочешь ее погубить назло мне! Посмотрим! Говорю вам, глаза ваши не увидят ее на арене – если только я не умру, я вырву ее у вас, как из собачьей пасти! И вырву так, что вы даже знать не будете, а потом, всякий раз, как на вас гляну, буду думать: вот дураки, которых Петроний надул».
И, довольный собою, он направился в триклиний, где вместе с Эвникой принялся за ужин. Лектор читал им в это время идиллии Феокрита. Снаружи ветер нагнал туч со стороны Соракта, и внезапная гроза нарушила тишину теплой летней ночи. Раскаты грома то и дело грохотали над семью холмами, а Петроний с Эвникой на своих ложах у стола слушали идиллического поэта, который напевным дорическим слогом живописал пастушескую любовь, и, умиротворенные, готовились к безмятежному отдыху.
