Берс повел себя как нормальный человек, который встречает кровавые обрубки реже хорошеньких женщин. Если Николай Карлович играл, то похлеще актеров МХТ. Ванзаров не верил в красивую теорию преступника, возвращающегося на место преступления, но явление коллежского асессора требовало немедленных пояснений.
— Что скажете на это?! — Ротмистр потряс мешком.
«Гороховый» безжалостно смел посуду, и на пустое место посыпались томики в четверть листа, бумажного переплета. Мешок был тщательно выпотрошен и даже вывернут наизнанку, чтобы важнейшие улики не упрятались в холстине.
Девочек позволили увести. А Софья Петровна молилась об одном: «Только бы не упасть в обморок». Это представлялось ей особенно неприличным. Подвергшись небывалому унижению, она цеплялась за последнюю соломинку: выдержать все в ясном сознании.
Модль взял книжечку:
— Так, что у нас тут… «Божественный яд». Значит, не только против империи, но и против веры нашей святой пошли? Постыдно, барышня…
К столу подтянулись прочие «гороховые», отряхивая следы обыска и с разочарованием поглядывая на улов. Ну, надо же, столько стараний, а всего-то кучка книжонок.
Ротмистр перелистнул странички и брезгливо швырнул томик:
— Ну-с, голубушка, факты налицо. Остается признаться: откуда везла запрещенную литературу и кому она предназначалась.
— Это не мое…
— А чье же? Может господин Ванзаров балуется нелегальной литературкой, так только скажите…
— Книги не его. Он не читает книг… то есть на даче не читает…
— Может, кухарка на Сенном рынке купила?
«Гороховые» одобрительно захмыкали.
— Ротмистр, умоляю вас…
— Ах, умоляете? Это мило… Ладно, искренности в домашней обстановке не дождешься. Собирайтесь, едете с нами.
Софья Петровна прошептала:
— Я не могу оставить дочек.
— Об этом раньше надо было думать, когда лезла, куда не следует! Встать!
Тело не послушалось.
Двое «гороховых» подхватили Софью Петровну, и поволокли под руки к калитке. Но им наперерез вылетела Глафира с истошным воплем:
— Не пущу! Не отдам!
Только замахнулась она на кровопийцу в мундире, так и замерла на полушаге, согнулась пополам и тихим листиком пала. «Гороховый» усмехнулся: встречный в солнечное сплетение и не таких косил наповал.
Модль ткнул кухарку носком сапога и аккуратно переступил.
Следом прошел Берс. Он вполне овладел собой, безропотно опустился в кресло, попросил лишь стакан воды и раскачивал головой, как фарфоровый болванчик:
— Боже мой! Какой ужас… Бедный, бедный Павел!
Горе его разделить было некому. Коллекция вечных инструментов осталась безучастна к смерти очередного хозяина.
Коллежский советник выбрал место, чтобы наблюдать собеседника несколько сбоку.
— Когда последний раз видели князя Одоленского? — намеренно тихо спросил он.
— Кажется, дня четыре тому.
— Где?
— Ужинали у «Пивато».
— Могу ли знать, что делали вчера вечером?
— Посадил племянника на парижский поезд на Николаевском вокзале в восьмом часу, потом уехал на дачу.
— Зачем племянник поехал в Париж?
— Учебу завершать.
— Князь часто вам писал?
— Никогда.
— Просил помофи?
— Ну, что вы!
— Почему написал сегодня?
— Именно это я хотел узнать у него…
— Чем занимались вчера вечером после одиннадцати?
— На даче у нас устраивают любительские концерты два раза в неделю, вчера был субботний. Меня видели десятки людей… если об этом…
— Ну, зачем! — Ванзаров натурально изобразил добродушную застенчивость. — И в мыслях не было выяснять вафе алиби прямо сейчас. Меня больфе интересует записка. Уверены, что написана сегодня?
— А когда же? — удивился Николай Карлович.
— Скажем, чуть раньфе… Кстати, знаете руку князя?
— Конечно.
— Его почерк?
— Вне всякого сомнения. Иначе, бы не поехал.
— Могу ли знать, как Одоленский написал и отправил записку утром, будучи уже фесть часов мертвым?
Берс открыл было рот, но лишь бессильно развел руками.
— Оставим это… — Родион Георгиевич поднялся с кресла и устроился на краешке стола, сменив угол обзора. — Вы были близкими друзьями?
— Скорее приятелями.
— Что вас связывало с князем?
Николай Карлович как-то не к месту смутился, попросил не верить слухам и болтовне прислуги. Но, испытав легкий нажим специалиста словесных допросов открыл любопытные подробности.
Одоленский был известен не только в аристократическом обществе, но и в закрытом мирке столичных… мужеложцев. Князь не отказывал себе в изящных удовольствиях, часто менял любовников, отвергнутых награждая щедро, но ни с кем не заводил долгих романов. Берс признал, что и ему было сделано лестное предложение, однако твердо им отвергнутое. Они остались «чистыми» друзьями, находя удовольствие в беседах и увлечении синематографом.
