— Что там сейчас, толком не знает никто. — Подарок кивнул в направлении разрушенной Икши. — А картинки мелькают разные. Иногда мгла рассеивается. Правда, не всё тебе захотелось бы видеть. Разные картинки. Но всамделишные или сирены показывают — поди различи. Так и живём, — с нерадостной усмешкой подвёл итог Подарок и, наткнувшись на удивлённо вскинутый взгляд Анны, пояснил: — Последнюю зиму я провёл тут.
Как и товарняки, все постройки, щиты, укрепляющие земляной вал, цистерны и даже вагонетки были разрисованы яркими граффити. Некоторые смотрелись довольно зловеще, но по соседству та же тема обыгрывалась с простым и даже грубоватым юмором.
— Слышала про эти художества. — Анна предпочла вновь поменять тему. — Впечатляет.
— Окультуриваем пространство, — теперь уже добродушно ухмыльнулся Ваня-Подарок. — Тихон говорит, что это наша «Берлинская стена». Только не знаю, что имеет в виду.
Анна слышала и про это. Тихон, в отличие от верхушки полиции, был против изоляционизма и считал, что рано или поздно придётся выбраться из осаждённой крепости. И так же, как и подлиннику, этой их «Берлинской стене» суждено быть разрушенной. Только Рыжая Анна не знала, хорошо это или плохо.
— Если заставы падут… — начала было она. И тогда услышала:
— Вы все принимаете меня за кого-то другого!
На пороге каюты стоял Фёдор. Вид у него был жалкий. Юношу всё ещё лихорадило, под карими глазами залегли тени, щёки впали, и на бледном лице глаза казались огромными. Матвей Кальян встретил юношу каким-то новым взглядом — то ли испуганным, то ли сочувствующим.
— За кого-то другого? — спокойно поинтересовался Хардов. Гид сидел на корме, беседуя с капитаном Кальяном, и большим складным ножом очищал кожуру с яблока.
Фёдор затравленно посмотрел на него. Вымолвил чуть слышно:
— Я не… он. Это ошибка.
— Откуда же ты знаешь, что мы принимаем тебя за кого-то? — Нож Хардова всё так же ровно скользил по поверхности яблока, срезая кожуру.
Фёдор молчал. Покачнулся, и ему пришлось ухватиться за основание мачты. Глаза заволокло, и он понял, что увидел белое платье, в котором Лия предстала перед ним на болотах. Монотонно прошептал:
— Потому что существуют сны.
— Чьи сны?
Фёдор затряс головой. Поднял руку, как бы отгораживаясь от Хардова.
— Я… Сестра… Она что-то сделала со мной.
— Нет, — холодно возразил гид. — И пока это единственная ошибка в твоих рассуждениях.
Фёдор затряс головой сильнее, хмурясь; было в его движении что-то механистичное.
— Хардов, — тихо позвала Анна. — Он ещё не готов.
Гид не сводил с юноши пристального взгляда. Фёдора перестало трясти, на миг он уставился в пол. Потом, будто вспомнив что-то, с надеждой посмотрел на Хардова.
— Я случайно оказался на вашей лодке, — промолвил он. И с воодушевлением добавил: — Вы ведь не хотели меня брать! Забыли?! Ещё и ссадить грозились. Как же… Час на сборы или прощай! Случайно всё вышло.
— Я умею пускать пыль в глаза, — негромко сказал Хардов.
— Зачем?
— Иногда приходится делать то, что должно.
— Зачем? — огрызнулся Фёдор. — Я вам не верю. На моём месте мог быть кто угодно. Я не знаю, что вы сделали со мной, но не верю! Случайно.
Хардов отложил яблоко в сторону. Поднялся, ножа складывать не стал, и широкое лезвие поймало солнечный зайчик. Фёдор увидел нож, поморщился, и его взгляд на мгновение сделался пустым. Хардов вынул из-за пазухи запечатанный конверт и шагнул к юноше:
— На-ка. Это для тебя.
Фёдор попытался сделать шаг назад:
— Что это?
— Письмо от твоих родителей.
Фёдор с недоверием посмотрел на Хардова. Затем нехорошо усмехнулся:
— И что там?
— Правда.
— Какая правда?
— Держи.
— Какая правда?! — завизжал Фёдор.
Анна обеспокоенно посмотрела на юношу.
— Хардов, — с укором произнесла она.
— Я думаю, правда о том, что они любят тебя, — ровно сказал гид. — Не знаю, не читал. Держи.
Фёдор со страхом смотрел на конверт, словно ему предлагалось потрогать змею, но всё же рука через силу потянулась к письму. И повисла в воздухе.
— Я видел этот нож, — быстро сказал Фёдор.
Хардов посмотрел на свой нож и, чётким движением скользнув по брючине, сложил лезвие:
— И что?
— Там… когда Сестра… Знаете, когда становятся кровными братьями. Она мне сказала, что это очень важно. Сестра…
Лицо Хардова застыло:
— Ты о чём?
Фёдор снова мучительно поморщился.
— Она сказала, что связь очень сильна. Что из-за этого такой яркий свет. И что я должен рассказать вам о скремлинах.
— Что именно, Тео?
— Что они уязвимы. И… не помню.
— Пожалуйста.
Взгляд Фёдора потемнел, юноша покачнулся и крепче вцепился в мачту:
— Я… не помню.
— Пожалуйста, — настойчиво попросил гид.
— Я… не…
— Хардов, прошу тебя, — снова позвала Анна.
— Фёдор, посмотри на меня. — Хардов поднял нож на уровень взгляда Фёдора. — И не смей отключаться. Что она тебе сказала?
— По-моему, из-за этой связи мы все в опасности, — пролепетал юноша. — И прежде всего скремлины. Да, именно это.
Фёдор слабо поднял голову, и Хардов увидел, каким он сейчас был несчастным. Но Фёдор закричал:
— Именно это! Вот при чём здесь Шатун! Вот!
На его глазах выступили слёзы. И он закричал ещё сильнее, как будто на последнем импульсе своих сил:
