И снова: «Она этого не знает, только однажды в светлый счастливый вечер, открытый для покоя, я пел ей колыбельную».
Взгляд Хардова возвратился к светловолосой, затем переместился на старуху: «Так кто из них двоих?»
Вой теперь звучал на одной парализующе-кошмарной ноте, вытеснившей всё остальное. И уже воспринимался как бы не совсем ушами; что-то внутри резонировало, откликалось на него, как на позабытый зов, звучавший в древней первобытной ночи, о котором пришла пора вспоминать. Хардов хорошо знал цену этому вою. И ему понадобилось лишь чуть тряхнуть головой, чтоб увидеть: все они — старики, мужчины и женщины, даже малые дети, что умели только ползать, двинулись на них. Медленно, неуверенно, опасливо. Но вой объединял их, и кольцо начало сжиматься.
«Почему я сейчас думаю о детстве Евы? И главное: почему вновь хочу вернуться к этой мысли, словно там спрятано что-то важное?»
«Светловолосая или старуха?»
Хардов слегка прикусил нижнюю губу. Что-то было не так. Что-то ускользало, обманывало… «При чём тут детство Евы? И при чём тут колыбельная?
Хардов чуть скосил глаза. Кольцо сжималось, они все, сколько бы их ни было, пошли на них, все приближались. Кроме светловолосой и старухи. Правильно: солдат, хоть псов, хоть людей, хоть оборотней, не жалко, кого-то можно пустить в расход, чтоб стая жила. Да только…
Хардов вдруг усмехнулся. И перевёл взгляд чуть в сторону. Все, кроме светловолосой, старухи и… ещё одной. На самом деле их было трое, тех, кто не сдвинулся с места. Но ведь и вправду говорят: хочешь что-то по-настоящему спрятать — брось на видном месте. Только что Хардов стоял и слушал, как в нём стихает внутренний монолог. И теперь он стих. Осталось решение, как драгоценный камень, выглянувший из грязи на старой пыльной дороге. Одно решение, остальные ушли в безмолвие.
Вот при чём тут колыбельная! Кроме светловолосой, старухи и
«Когда пытаешься покормить младенца грудью, вряд ли стоит начинать с колыбельной? А?! Вот какой звук ты прятала. Тебя прикрывали, и старуха, и светловолосая, но ты завыла первой».
Хардов не знал, так ли это с младенцами на самом деле. Ему не особо довелось пообщаться с кормящими матерями. Только сейчас это было неважно. Инстинкты сигналили, что он прав. В очередной раз, стоя на одном из бесчисленных перекрёстков своей Судьбы, Хардов доверился странному сплетению неуловимых нитей, что по тихим загадочным знакам ткала его интуиция. И уже не мог поступить иначе. «Ты хитрая стерва, тебя прикрывали, но это ты».
А потом он выстрелил.
Она была единственной, кто не собирался причинить им какого-либо вреда. Жалкая, худенькая бесцветная девушка. Забытая даже собственными сородичами, безразличная к появлению путников, она сидела на полусгнившей скамейке, покрытой мхом, и кормила грудью малыша. Сама ещё почти ребёнок. Почему из всех тех, кого Хардов назвал «оборотнями», — до ближайших крупных мужчин, настоящих здоровяков, оставалось не больше пары десятков метров, — он выбрал эту несчастную, Ева не знала. Но когда поняла, что гид собирается натворить, у неё сжалось сердце. Она попыталась было остановить его, но не успела.
Хардов поднял оружие; бесцветная девушка равнодушно посмотрела на гида и отвернулась к ребёнку, то ли не понимая, что означает направленный на неё ствол, то ли убеждённая, что защищена материнством или же своей жалкой никчемностью. Хардов прицелился, его указательный палец плавно переместился к спусковому крючку. Бесцветная девушка чуть повела головой, но так и осталась сидеть вполоборота. Она не смотрела на Хардова, по крайней мере, не прямым взглядом. Лишь несколько отстранила от себя ребёнка. Неожиданно Ева услышала голос Хардова: «Ты хитрая стерва, тебя прикрывали, но это ты», только не могла бы поручиться, что гид говорил вслух. Ева стала набирать в лёгкие воздух, чтобы закричать «Не надо!».
Бесцветная девушка всё ещё не двигалась, лицо в полупрофиль чуть склонено, на нём тень, так что не разобрать глаз. И вдруг вся её субтильная фигурка неестественно напряглась, она как-то странно мотнула головой, исподлобья сверкнул её тёмный и вовсе не безразличный взгляд. Евин несостоявшийся возглас преломился в хрип изумления и ужаса. Голова бесцветной девушки ещё не закончила своё круговое движение, хотя рот растянулся в оскале, искажая и трансформируя её черты.
Бесцветная девушка громко, заревела. Только человеческое существо не способно издавать подобные звуки. Мелькнуло над полусгнившей скамейкой нечто громадное, покрытое лоснящимся мехом. И за мгновение до сухого оглушающего звука выстрела это нечто, полное свирепой ярости, прыгнуло. Чем оно было — неправдоподобно огромной собакой, помесью медведя и волка, чем-то ещё — не представлялось возможным различить.
