Анна узнала это лицо. Однако всегда надменно-насмешливое, сейчас оно выглядело другим. Склонным к гораздо более глубоким эмоциям, отстранённо-печальным, погруженным куда-то в собственные раздумья. Нет, наверное, на нём всё же не было страдания, но запечатлелся какой-то непривычный ему свет внутреннего покоя. Как у плохого, испорченного человека, который вдруг отдал себя молитве или глубоко заснул, и на миг в нём проступили черты того, кем он мог стать, если б жизнь не сложилась так скверно.
— Шатун? — тихо произнесла Анна.
Но короткий миг закончился. Рыжая Анна положила себе на колени рядом со свернувшейся калачиком крысой свой никелированный револьвер.
— Подарок! — позвала она. — У нас гости.
Взгляд Морячки отпустил моториста и тут же устремился к Трофиму. Тот вжал голову в плечи, словно его хлестнули по щекам, и прикрылся пулемётом.
— Богомерзкая тварь! — заорал Трофим, разворачивая ствол. — Хотела одурачить меня?!
У моториста конвульсивно дёрнулась нижняя челюсть. Потом его передёрнуло ещё раз.
— Бог мой, — прошептал он.
Морячка смотрела прямо на Трофима. И моторист безвольно сел.
Гребцы, полицейские-мотористы да и все, кому доводилось ходить за Тёмные шлюзы, обычно шутили, что Морячку лепили с писаной красавицы. Возможно, заискивая перед ней, они пытались справиться с собственным страхом. Так или иначе, скульптурная барышня действительно была хороша. Особенно вышла лицом.
Сейчас Трофим направил на неё пулемёт.
— Да он рехнулся, — ошеломлённо произнёс кто-то. — Надо его…
Но моторист видел, что эта догадка запоздала. Что-то происходило с образом писаной красавицы. Именно это заставило моториста вспомнить Бога. Морячка старела. Прямо на глазах. Будто решила догнать ту неведомую модель, незнакомку, с которой была когда-то сотворена. Скульптурная голова пошла складками, покрываясь сеткой потрескавшихся морщин, из-за чего больше не казалась ослепительно-белой; той же трансформации подверглись руки. Ослепительный свет юности покинул её. Морячка смотрела на них, ухмыляясь сухоньким ртом дряхлой старухи.
Трофим открыл огонь.
Глубоко посаженные теперь глаза Морячки гневно сверкнули. И хотя пули не причиняли ей вреда, казалось, растворяясь в окружающем воздушном мареве, на какой-то миг ничего человеческого в её образе больше не осталось. Словно в действительности она была скульптурным памятником какому-то неведомому древнему чудовищу, сквозь старушечьи черты проступил грозный лик с копошащимся клубком змей вместо волос.
Моторист застонал.
— Получи, получи, тварь! — орал Трофим.
— Вяжите, вяжите шефа! — кричал кто-то сквозь грохот выстрелов. — Оттащите его…
Всё скульптурное тело Морячки двинулось. Моторист почувствовал, как образовалась какая-то тёмная ватная пустота в районе солнечного сплетения. Он положил слабую руку на руль — наверное, нужно уводить отсюда лодку…
Но и на это больше не осталось времени.
Морячка присела и отвела руку для замаха. Скульптурные пропорции юной физкультурницы исчезли, и сейчас она больше напоминала тяжелоатлетку, метательницу молота или диска. Чем она и собиралась заняться. Под тонким слоем гипса играли живые мускулы.
— Пожалуйста… — прохрипел моторист.
Едкая пороховая гарь начала виснуть над лодкой. Кто-то, у кого ещё хватило воли действовать, наконец, кинулся к Трофиму, которого движение Морячки раззадорило ещё больше. А может, он вконец ополоумел и слал теперь пулю за пулей.
«Как нелепо», — подумал моторист.
Кораблику, что Морячка держала в руках, желая путникам доброго пути, судёнышку с белым парусом, полным самых радужных надежд, суждено было стать грозным метательным снарядом. Со смертоносной скоростью он устремился в сторону полицейской лодки. Пулемёт захлебнулся. Возможно, его заклинило уже опрокинутым. Дальше всё происходило как в полусне. Тому, кто пытался урезонить Трофима, оторвало половину руки. Корабликом ли или отстрелило пулемётной очередью, определить не представлялось возможным. Сам Трофим, скорее всего, отделался сломанной челюстью. А вот боец, который, не оборачиваясь, сидел на носу лодки и тихо молился, полетел в воду. Его кораблик убил уже на излёте. Моторист успел вспомнить, что он был единственным из команды, исключая шефа, кто ни разу не проходил Тёмных шлюзов и боялся больше всех. Теперь бедняга умер, даже не поняв этого.
«Господи, как нелепо».
И хоть всё, что осталось в нём рационального, твердило мотористу, что такое невозможно, и кораблик здесь ни при чём, просто у бедняги от страха случился разрыв сердца, сам того не сознавая, он вдруг монотонно забубнил:
— Господи, прошу тебя. Прошу тебя, Господи…
Только в этом месте больше не оставалось надежд. Морячка изогнулась, как пловчиха на старте. Взгляд моториста потемнел и застыл. Кто-то о чём-то кричал. Потом все голоса оборвались.
Она прыгнула в воду. Кинулась головой вниз, оставляя берег своего долгого стояния.
«Прошу тебя, Господи!»
