Доротея вопросительно оглянулась на своих спутников. Никто из них не шевельнулся. Она шагнула вперед, снова остановилась, робко протянула руку, медленно приподняла занавеску. Молодые люди вздрогнули, очнулись и двинулись вперед, освещая фонариками угол.
За занавеской стояла кровать, а на кровати смутно вырисовывалась человеческая фигура. Это было так неожиданно, что Доротея едва устояла на ногах. Пальцы ее невольно разжались – и занавеска выскользнула из рук. Вебстер подхватил занавеску и так порывисто бросился к лежавшему, точно собирался его встряхнуть, но вовремя спохватился и опустил руки, не коснувшись кровати.
Лежавшему на кровати можно было дать лет шестьдесят, если бы не страшная сухая бледность кожи, не вяжущаяся ни с каким возрастом. Нос его заострился, глаза ввалились, на голом черепе не было ни волос, ни бровей, ни ресниц. Он был так худ, что на лбу и скулах кожа едва прикрывала скелет, а на левой руке не хватало одного пальца, на месте которого осталась борозда, доходящая до середины ладони. Все совпадало с письмом. Черный суконный кафтан, почти съеденный молью, зеленые шелковые брюки и жилет облегали его высохшее миниатюрное тело.
– Умер, – сказал кто-то вполголоса.
Чтобы не осталось никаких сомнений, надо было наклониться и выслушать сердце. Но к лежавшему страшно было прикоснуться: что, если он рассыплется в прах? Да и к чему такие опыты: разве можно сомневаться в смерти мертвеца.
Деларю взял Доротею под руку, вполголоса умоляя ее:
– Оставьте. Уйдем. Это нас не касается.
Выручил Эррингтон. Он вынул карманное зеркальце и приложил его к губам лежащего. Прошла долгая, томительная минута. И вдруг зеркальце чуть-чуть помутнело.
– Жив…
Ноги нотариуса подкосились, и он сел на край постели, испуганно бормоча:
– Грех. Сатанинское дело. Уйдем.
Все переглянулись. Этот покойник жив. Но ведь он покойник. Однако мертвецы не дышат, а он вздохнул… Так что же это, в самом деле? Мысли путались, страх леденил душу.
– Смотрите, – воскликнула вдруг Доротея. – Его грудь поднимается.
– Не может быть, – возразил кто-то. – Как объяснить подобное явление?
– Не знаю… Может быть, летаргия, гипноз…
– Гипноз на двести лет! Какой абсурд!
– Не знаю. Ничего не понимаю.
– Значит?
– Значит, надо действовать.
– Как?
– Как сказано в завещании. Оставим споры. Надо выполнить приказ.
Спутники ее переглянулись.
– Что же нам делать?
– Разбудить его при помощи эликсира, как говорится в завещании.
– Вот он, – сказал Марко Дарио, разворачивая какой-то сверток.
Он вынул высокий старинный флакон с широким основанием и длинным горлышком.
– Дайте нож, – приказала Доротея. – Спасибо, Вебстер. Всуньте его между зубами, разомкните челюсти.
У постели началась суета, как у постели больного, с той разницей, что никто не отдавал себе отчета в собственных действиях. Приказ получен – надо его исполнить. Выйдет – хорошо, не выйдет – вина не наша.
Хрустальная пробка не открывалась. Доротея отбила горлышко о край скамейки. Челюсти были так сжаты, что между ними нельзя было просунуть кончик ножа. Наконец, челюсти слегка разомкнулись.
– Довольно, – сказала Доротея.
Она наклонилась к нему с флаконом эликсира в руке, приложила край флакона к губам и медленно опрокинула его. Сначала капнуло несколько капель зеленой жидкости, напоминавшей запахом шартрез, потом полилась ароматная, тонкая струйка.
– Все, – сказала Доротея, вылив жидкость до последней капельки.
Она попробовала улыбнуться, но притихла, видя, что все серьезно и внимательно смотрят на спящего, и серьезно сказала:
– Подождем. Жидкость действует не сразу.
А сама думала: «Разве можно поверить, что жидкость подействует? Разве можно разбудить мертвеца? Мы бредим наяву, нам просто показалось, будто зеркало помутнело. Сердце его умолкло, он мертв, а мертвые не воскресают».
– Три минуты, – громко отсчитывал Дарио. Прошло еще пять минут, еще десять.
Шесть человек стояли у кровати, ожидая чуда и понимая, что это бессмысленно. Оправдывала их лишь та математическая точность, с которой исполнялись все указания маркиза.
– Пятнадцать минут, – произнес Дарио. Прошла еще секунда – и вдруг все отшатнулись от кровати: веки мертвеца дрогнули. Шесть пар глаз впились в лежащего. Веки его снова дрогнули и на этот раз совершенно явственно. И в то же мгновение слабо шевельнулись пальцы рук.
– О-ох, – простонал нотариус, хватаясь за сердце. – Жив он… Видите – жив.
Доротея смотрела на просыпающегося, стараясь не пропустить ни одного движения. Да и никто не шелохнулся, не отвел от него глаз. Странное зрелище их захватило, а суеверный итальянец набожно перекрестился.
– Жив, – бормотал нотариус. – Видите, открывает глаза, смотрит на нас.
Действительно, старик открыл глаза. Это был странный, мертвый взгляд, не озаренный проблеском сознания. Он избегал света и, казалось, вот-вот сомкнет веки. Глаза были мертвы, но жизнь пробуждалась во всем теле. Казалось, ожившее сердце гонит по всему телу живоносную кровь, и от этих толчков шевелятся руки и ноги.
