Я плакала, слушая его неуклюжие объяснения, крепко сжимая его в объятиях:
— Ты у меня один. Все, что у меня осталось, это ты.
— Но замуж за меня не хочешь, — напомнил он.
Я опять стукнула его кулачком по груди: упрямец.
Он рассмеялся:
— Женский бокс? Давай, я научу тебя паре приемов? Они могут пригодиться, Олеся.
— Хочу, — вытерла слезы. — В следующий раз, если заикнешься о плохом, я тебя быстро в порядок приведу.
Павел нежно погладил меня по волосам. Ему ничего не надо было говорить — за него говорили его глаза.
Я от души потянулась, стоя у умывальника. В моих глазах еще жила нега прошедшей ночи, лицо, смягченное безмерным счастьем, украшала довольная и чуть лукавая улыбка.
— Ишь, кошка сытая, — хохотнула появившаяся с полотенцем Галка. — Поздравить, что ли?
— Поздравь, — неожиданно мурлыкнула я.
— Ну-у… удачи, — пожала та плечами, слегка озадачившись.
— Чего светишься? — полюбопытствовала Вика.
— Па-аша-а, — протянула я и, подперев подбородок кулаком, с блаженной улыбкой уставилась на подругу. Та нахмурилась:
— Кто еще знает?
— А что? — Я даже немного обиделась, что она не разделяет моей радости.
— Головянкин узнает, он твоего Пашку сгноит.
— Да шел бы он! Какое он имеет право вмешиваться? — посерьезнела я и напряглась, понимая, что с него действительно станется.
— Ох, Олеська, — ткнулась мне в плечо подруга. — Что ж ты невезучая такая?
— Я везучая! — процедила, внутренне холодея. — У меня есть Павел. И пока он жив, жива я. Пока жива я — жив он. Я отмолю его у смерти, заберу, слышишь?! И не смей думать плохое, говорить мне. Не зови смерть и беду раньше времени!
— Конечно-конечно, прости, Олесенька. — Подруга погладила меня по руке. — Мы вместе. Один за всех и все за одного.
— Да, и не иначе.
Вечером Павел притащил мне кассетник, поставил очень красивую мелодию:
— Ребята достали запись Криса де Бурга. «Женщина в красном». Говорят, он посвятил эту песню своей жене, единственной любимой женщине в своей жизни. Слышала?
— Нет.
— Про тебя.
— У меня даже красной кофты нет, не то что платья, — рассмеялась я, довольная близостью любимого. Его объятия — все, что мне было нужно. Они превращали мимолетность нашего счастья, зыбкость отношений в нечто реальное, монументальное. Он рядом, его руки обнимают по-настоящему, я чувствую, как бьется его сердце, чувствую запах, исходящий от кителя, вижу глаза Павлика. И прочь все страхи, навеянные Викой.
— Я куплю. Шикарную красную кофту.
— Где?
— В «Березке». На чеки.
— Зачем? — рассмеялась я над прихотью любимого.
— Не знаю, — пожал тот плечами. — Разве тебе не хочется?
— Хочется… тебя.
— Как оно? — щурясь на солнце, спросил Саша.
— Что оно?
— Жизнь, — улыбнулся.
— Замечательно, Сашенька. — Я чмокнула его в щеку.
— Не надо, — дернулся он и достал сигареты.
— Ты что? — Меня озадачил его хмурый вид.
— А сама не знаешь? — Он затянулся, прислонившись к брони. — Ты была когда-нибудь в Сатке?
— Нет.
— Приедешь, если приглашу?
— Не знаю, — призналась честно.
— Ладно… А сама куда поедешь после того, как все закончится?
Я нахмурилась и, встав рядом, посмотрела на новоприбывших, которых Головянкин распределял по взводам.
— Что молчишь?
— Саш, что тебе надо? Сам знаешь, ехать мне некуда, в Курган не хочу, больно. А если намекаешь на то, что Павлик бросит меня…
— Нет, Шлыков скорее гранату в штаб бросит, чем тебя.
— Ну, ты сказал, — хмыкнула я, скрывая радость.
— Я больше скажу. Головянкина видишь? Не знаешь, чего он вторую неделю лютует?
— Намекаешь, что наша бригада — большая деревня?
— Маленькое село. Будь осторожна, Леся, замкомбрига мужик гнилой.
— Что вы меня пугаете? Чем?
— Старлей мужик умный, правильный. Думаешь, он зря тебя приемам рукопашного боя обучает?
— И это знаешь?!
— Я все знаю, сестренка. Даже то, что Шлыков свихнулся на тебе, кофту красную заказал, кучу чеков собрал, чтоб оплатить доставку товара. А еще знаю, что Головянкин зуб на него точит активно. И хочет сплавить на заставу. Слюной брызжет, рапорты на него катая.
Кажется, я побледнела:
— Перестань, пожалуйста. Специально пугаешь?
— А ты еще не пуганая? Эх, Леська, все мне в тебе понятно, кроме одного: откуда в тебе столько наивности? Жизнь цинична, понимаешь, сестренка? Планируешь одно, а она такой фортель выкидывает, что-либо под дых, либо сразу в аут, что одно… одинаково. Запасные аэродромы надо иметь, чтоб точно сесть, а не упасть.
— А этот запасной аэродром ты?
— Чем плох? — наконец посмотрел мне прямо в глаза Чендряков.
— Всем хорош, Саша, да люблю я не тебя, — призналась. — В моем случае нет и не может быть запасных вариантов. Либо Павлик, либо никого, потому что и меня не будет.
— Чешешь? Это ты сейчас говоришь, а случись…
— Это ты говоришь, что понял, а, выходит, ни черта ты, Саша, не понял. По своей невесте чужих невест не меряй. И не смей хоронить Павлика. Он жив и будет жить, понял?! — разозлилась я. — А еще раз услышу — в зубы дам, понял?
— Ты? — удивился искренне.
— Я. И только на себя обижайся потом.
— Ну-ну. Как же таких делают?
— С любовью!
— Расскажешь?
— Нет, ты точно сегодня по лицу схлопотать хочешь…
