«Павлик!» — взвыла душа. Пистолет дрогнул, ушел вниз. Я обессилено сникла, скрючилась от невыносимой боли, по сравнению с которой любая физическая — ласка. И со слезами на глазах слушала песню о том, кого я любила и люблю. О гибели его и меня в один миг, в один день. Вот только он там, а я здесь, и рядом его двойник, который дан мне во искушение, чтобы я предала вновь. Нет, любимый, я не предам тебя…
Киллер сел, но не для того, чтоб отобрать пистолет, а чтобы успокоить. Прижал к себе, обнял. Так мы и сидели в обнимку, словно брат с сестрой, чуть покачиваясь в горьких тактах и словах песни, в горечи мыслей теряя себя, сегодняшний день — вспоминая прошлое: каждый — свое.
«Двое нас, и две чеки гранаты, кольца обручальные солдата»…
— Мой муж погиб вот так же. Бросили на камни… Если ты был там, если это хоть что-то значит для тебя, ты не тронешь меня, — прошептала я, надеясь, что он правильно поймет.
— А как же «рота любовников»? — спросил тихо.
— Солгала. Я любила его, понимаешь? Люблю…
Что я делаю, кому признаюсь в сокровенном? Есть ли сердце у этого человека?
Конечно, есть, не может не быть… брат?
— Ты некрофилка? — улыбнулся он, и мне стало противно самой себя — наивная дурочка, ничему меня жизнь не научила… Я презрительно скривилась, глядя в лицо того, кто может смеяться в ответ на признание, попрать святое для любого нормального человека, осквернить память погибшего. Нет, он не был своим, он не ведал братства обожженных войной, тех, кто гнил и погибал в Афгане, делился одной папиросой на двоих, пятерых, а заодно патронами и мечтами. И смертью. И жизнью.
Я направила оружие в живот насмешника, но рука мужчины успела зажать мое запястье, отстраняя оружие:
— Предохранитель, — прошептал, глядя мне в глаза с каким-то жутким, больным и выжидательным прищуром. Испугал? Нет, дурочку нашел — а то я не посмотрела, снят предохранитель или нет.
— Угу, — бросила, отворачиваясь и делая вид, что сдаюсь. Но как только он немного ослабил хватку и внимание, дернула его на себя, направляя пистолет ему в бок.
Увы, силы неравны. Мужчина оказался сильней и, зажав мою руку, развернул ее ко мне, направляя ствол в мою грудь, и замер, чем сильно меня разозлил. Я ждала, что он наконец спустит курок и все закончится, но он лишь смотрел мне в глаза, словно тоже чего-то ожидал, и была в них такая лютая тоска, что впору было пожалеть его, погладить по голове.
Но я не стану.
— А теперь нажми курок. Научить, как? — прошипела в лицо, жалея, что не могу большего — пристрелить его, например. Он не испугался, не растерялся — смотрел и явно жалел меня. — С таким взглядом не убивают, с таким взглядом милостыню подают. Так подай, нажми курок! Нет?
— Нет, — он приставил пистолет к моему виску, дернув руку. — Так лучше, знакомо, да? А теперь жми! Распишись в собственном бессилии, наплюй на родных! Тебе будет больно миг, а им всю оставшуюся жизнь!
О чем он говорит? Откуда столько ярости и боли в его голосе?
А может, сомневается, думает, блефую? Жаль, сил не хватит справиться с ним и повернуть оружие, но ладно.
Я разозлилась и нажала на курок. Сухой щелчок и тишина. Минута, другая — глаза в глаза, и слов нет, и мыслей — пелена, прострация, сквозь которую с трудом пробирается понимание — меня разыгрывают!
Его рука отпустила мою.
Я вытащила обойму из пистолета — пуста.
Что это такое?
Что за…?! — уставилась опять на киллера. Хоть бы пошевелился, вздохнул, моргнул, возмутился! А он только разглядывал меня и молчал.
— Что это значит? Как это понимать?
— Заряженное оружие и ты — вещи не совместимые.
Я осела на свое сиденье и, не глядя, уронила пистолет ему на руку. Щелчок — обойма вошла на место.
— Кто ты?
Молчание. Беретта ушла в кобуру под мышку.
