– Нет! – убежденно сказал он. – Артистом я не буду. Это не только труд, но и призвание! Но у нас всех есть другое призвание! Музыка для меня – мое личное удовольствие, и только!.. В настоящее время – маленький заработок. Я – крестьянин и не могу порвать с теми массами людей, среди которых вырос! В городе я – для ученья, а потом – к ним, обратно! Иначе будет потеряна цель в жизни!.. Вот мое призвание!
– Милый Вукол, – усмехнулась Ирина, – вы еще и сами не знаете вашего призвания!
– Нет, он молодец! – похвалил Вукола Кирилл. – Надо нам помнить, что мы крестьянская интеллигенция! Если все мы будем прятаться от жизни под стеклянный колпак искусства – мы не выполним своего исторического назначения. А когда однажды придет революция, появятся вместо кающихся дворян кающиеся интеллигенты! Но, с другой стороны, – сколько истинно талантливых людей борются со своим талантом, душат его в себе именно из-за интеллигентской обязанности идти к народу, идти в революцию! Примеры у нас перед глазами: Клим, удушающий в себе писателя, или Ильин, которого посылают на сцену, а он говорит: «Когда придет революция, брошу это самое пение и удеру к мужику!» Вот и Сашенька, молодая девица, стремящаяся к свету, не мыслит себя иначе, как на деревенской работе.
– А как же? – беспечно ответила Сашенька. – Ведь я же сельская учительница!
– Теперь надо идти к рабочим! – сурово сказала Ирина. – Народничество отмирает! Мы обязаны воздействовать на рабочие массы, а для этого необходимо самим нам кое-чему научиться! Вот и прав Вукол!
Когда пришли – на столе лежало письмо. Кирилл разорвал конверт, пробежал письмо глазами.
– Ну, вот, – сказал он, передавая листок Вуколу, – пишут, что ты допущен держать экзамен экстерном! Поезжай как можно скорее – дней через пять! Отлично, дружище! – вскричал Кирилл, ударив друга по плечу. – Увидишь Петербург, войдешь в студенческую среду!.. Оперу услышишь, в консерваторию поступишь! Здорово, брат! Там жизнь – кипит, не то, что здесь! Итак – едешь?
– Еду! – хмуро сказал Вукол и глубоко перевел дух: ему жаль было так внезапно расставаться с Александрой Михайловной.
– Однако как это неожиданно вышло! Ну что ж! Ведь и вы туда же едете? Значит, мы почти не расстаемся!.. А вы, Александра Михайловна?
– Я – в деревню… ребятишек учить.
– Ничего, ничего! – радовался за всех Кирилл. – Гора с горой не сходится, а человек с человеком – обязательно!
Внезапная перемена общей судьбы всей компании волновала всех. Долго спорили о самом призрачном из городов – о Петербурге.
Уходя, Вукол обещал, собравшись в дорогу, зайти перед отъездом. Ему страстно хотелось, чтобы Сашенька вышла на крыльцо проводить его. Он даже невольно остановился на крыльце в безнадежном ожидании, что она выйдет. Но Сашенька не вышла.
Он долго стоял и смотрел в мутную августовскую ночь. Не было ни одной звезды. Влажный ветер шелестел начинавшими желтеть листьями старых акаций палисадника.
Когда Вовка, блистательно перейдя на второй курс института, приехал в Кандалы на все лето, одетый в форму из рыжего толстого сукна, родители не могли на него наглядеться: был он веселый хохотун с басистым, звучным голосом, ростом немного ниже Вукола, зато плечистее и плотнее, ровный весь, крепыш, во многом отличавшийся от брата. У того лоб высокий, а у этого квадратный, со звездой на самой его середине, голова острижена бобриком, шире Вуколовой, с крутым затылком – упрямой казалась такая голова.
