Вот большая дедовская изба, свороченная из таких толстых бревен, из каких строились мужицкие избы только в старину, когда мужики жили богато. Кряжистая, солидная изба смотрит по-прежнему хозяйственным, зажиточным взглядом.
Когда бричка остановилась около этой избы, он увидел в окне лицо молодого мужика, обросшего небольшой бородкой. Лицо мелькнуло и быстро исчезло. Отворилась покосившаяся от времени калитка с железным, истертым до белизны кольцом, показались старые, крытые почерневшей соломой, сараи, и старое, пошатнувшееся, прогнившее входное крыльцо с висячим рукомойником, которое Вукол помнил с детства.
Показалось, вот выйдет из сеней милая бабушка в синем посконном сарафане, усаженном до полу оловянными пуговками, улыбнется внуку доброй улыбкой, обнимет его.
Или выйдет строгий дед, в лаптях, с длинной седой бородой, которую, бывало, в зимние вечера он забирал концом в рот для забавы маленьких – сына и внука.
Со взрослыми обращался строго, а маленьких любил, брал с собой в лес, когда ездил туда в праздник за травой, а из города привозил им по жесткому прянику, о который можно было зубы сломать.
Но никто из них не вышел навстречу: давно уже лежат они рядом в могиле на деревенском погосте за околицей.
Он ощупью прошел через темные сени, нащупал дверь и вошел в избу.
– Здравствуйте! – сказал гость, снимая грязные калоши и дорожный чапан.
– Добро пожаловать!
Лавр радостно усмехался.
Высокий, жилистый и худой, в старой кумачовой рубахе, черных шароварах и одних только длинных, писанных стрелками, деревенского изделия чулках, – чтобы не грязнить сапогами чисто вымытый пол, – чернобородый молодой мужик обнял крепкими руками тоже высокого, с пробивающейся светлой юношеской бородкой, похожего на студента – городского племянника.
Они внимательно вгляделись друг в друга, пытливо улыбаясь.
Вукол обвел глазами избу. Внутренность ее была прежде мрачной и грязной. Помнил, как каждую субботу грязь эту скоблили косарями, со стен от этого висели махры; весь передний угол занимала тогда громадная божница со множеством старых икон. Были в этой избе длинные тяжелые скамьи, коник с хомутами и лыками и всегда теленок или ягненок на привязи.
Теперь не было божницы, вместо нее только одна икона с дешевой лампадкой, а под иконой что-то вроде этажерки с книгами. Полы окрашены охрой, потолок оклеен белой бумагой, стены – дешевыми шпалерами. Только заметно было, что потолок протекает во время дождя. Кроме одной длинной скамьи во всю стену, в избе были стулья и даже жесткий диван плотничьей работы. Из чулана вышла Паша, преждевременно осунувшаяся, с «лапками» около милых синих глаз, но улыбающаяся – в ситцевом платье городского покроя.
– Мы тебя ждали! – сказала она, здороваясь с гостем за руку, и начала хлопотать, наскоро прибирая избу; накрыв стол чистой скатертью старинного домашнего тканья, тотчас вышла.
Лавр и Вукол сели за стол.
Вукол опять обвел глазами избу и вдруг улыбнулся, посмотрев на сохранившиеся, как были, полати с массивным, почерневшим от времени брусом.
– А помнишь, – сказал он весело, – как мы с тобой по этому брусу с печи на полати лазили с опасностью для жизни? И спали вместе на кошме? Помнишь, как бабушка нам с тобой сказки рассказывала и какая у нас с тобой дружба была? Как хорошо было!
Лаврентий улыбнулся.
– Как не помнить? Большая была дружба! – И, помолчав, добавил с легкой укоризной: – Горяченек ты был!
– Дело прошлое!
Оба засмеялись.
– Что долго не ехал? Слышали мы, что собираешься – вот и ждали!
– Побаивался ехать – говорят, неурожайный год нынче: думал, наверное, у вас горе да слезы?
– Ну вот еще! – бодро возразил Лавр. – Что и говорить, год тяжелый, а все-таки – что же толку плакать? Перетерпим как-нибудь, уродилось бы на тот год! Да и какой у нас посев? У меня и земли-то полторы десятины только. Прокормиться до новины можно, а вот – корма! Из-за кормов ноне хуже бьются люди, чем из-за хлеба, лошади дохнут с голоду!
– Сколько у тебя лошадей?
– Две только! Года плохие. Ноне все стали беднее жить, в каменоломнях работал – бросил: дешево платят, да у меня и спина что-то стала побаливать от натуги! Нас больше сады кормят: и садок-то у меня вишневый, немудрящий, однако рублей триста в год Паша выручает, в город возит вишню продавать! Торговкой стала. Триста рублей мужику большое подспорье. Вот и живем!
Гость опять оглядел избу.
– А живете вы как будто чище!
Лавр ухмыльнулся.
– Как же. Форс нынче первое дело! С каждым годом беднеем, а жить норовим по-господскому: девки кадрель танцуют, бабы платья носят вместо сарафанов-то, холостые робяты в складчину газету выписывают. Самим жрать нечего, а газету им надо! Новую школу выстроили, можно оказать, из последнего! Молодежь в ученье тянется, в ремесленную или сельскохозяйственную училищу поступают! Около земли-то, можно сказать, и дела мало, особливо в нынешний год: и убрались и отпахались давно. Вот и лежишь да читаешь! Читаю и я! Жаль, книжек мало! Ну все-таки нынче и в деревнях завелось это…
Лавр добродушно усмехнулся и произнес загадочно, с расстановкой, как бы намекая на что-то:
