Конечно, и в этом образе скованного сокола все видели символ народа.
По окончании программы «граф» объявил собранию, что переход настроения из официального в интимное он считает состоявшимся.
Захлопали пробки, запенилось жигулевское пиво, начались разговоры.
В интимном уголке, на «графской» кровати, по-прежнему сидели «птенцы» Солдатова – Клим, Вукол и Фита. К ним подошел Левитов, взволнованный своим выступлением.
Одет он был, как всегда, хорошо, даже не по-демократически изысканно. До этого момента держал себя особняком от всех – баричом.
Теперь Левитов поздоровался со всею тройкой и прежде всего заговорил с Климом:
– Позвольте мне с вами познакомиться! – отрекомендовался он и крепко сжал его руку своей сильной и в то же время нежной рукой. Лицо у него было чистое, с тонкой бело-розовой кожей, не крестьянской породы. – Когда мне вчера сказали, что вы пишете стихи, – продолжал он среди общего гула голосов, – я, судя по вашей скромной наружности и прежним случайным разговорам, имел о вас представление как об односторонне развитом человеке, но насчет стихов – извините – отнесся иронически… даже насмешливо… признаюсь в этом. Но, прочитав вашу поэму, которую теперь все списывают и читают, когда она уже пошла из рук в руки по всему институту, я подошел к вам извиниться и познакомиться. Беру свои слова назад. Я убедился, что у вас действительно талант!
Он помолчал, нежные щеки его, едва покрытые золотистым первым пухом пробивающейся бородки, слегка заалелись.
– Одним словом, – тут он махнул рукой, – я тоже пишу стихи и совершенно искренно ставлю их ниже ваших! вот!
Тут Левитов вынул из бокового кармана своего новенького, чистенького, хорошо сшитого пиджака небольшую тетрадку розовой почтовой бумаги, исписанную красивым, четким почерком, и подал Климу.
– Прочтите сейчас же, а я пойду пока к закусочному столу. Стихов немного, всего только одно стихотворение, но по нему вы можете судить вообще обо мне и моем творчестве! Я бы хотел потом поговорить с вами! – Левитов встал и быстро отошел к «буфету».
Клим развернул розовую тетрадку с довольно длинным стихотворением под странным заглавием «Размышления никудышного» и начал читать его вслух вплотную придвинувшимся Вуколу и Фите.
Это были жалобы на безволие и неприспособленность к жизни, неожиданные от такого на вид здорового и сильного юноши, каким казался Левитов. Автор считал себя конченным, обреченным человеком. От стихов веяло искренней грустью и безнадежностью. «Размышления» заканчивались патетически:
– А ведь он свободно владеет рифмой! – заметил Вукол. – Это Икар[14] с крыльями, разбитыми еще до полета! А ведь теперь в буквальном смысле много эдаких Икаров! В сущности – это предчувствие общественной реакции, столкновение хрупкой, нежной души идеалиста с суровой действительностью!
– Самолюбие! – сказал Клим. – Его, быть может, несправедливо выперли из семинарии.
– Вероятно, за нежелание зубрить семинарские учебники!
– Да! Среди нас он – как белая ворона!..
– Жаль его! – возразил Фита. – Драматизм внутренних переживаний искренний! Им глубоко завладела навязчивая идея «никудышничества».
– А как прочитал «Хозяина»! Артистически! Ему бы на сцену пойти.
В это время подошел Левитов. Ничего не спрашивая о своих стихах, по-видимому полный завладевшим им настроением, он заговорил возбужденно:
– Есть особый тип людей, над которыми тяготеет рок неприспособленности к жизни… Ни павы, ни вороны. Что бы они ни делали, как бы ни боролись – они остаются ненужными, одинокими среди людей! Поток жизни идет без них, выбрасывая их, как ненужный сор, и они погибают, как бы ни были умны, сильны, талантливы! Ведь и талант только тогда не погибает, когда он «нужен жизни», только тогда она поднимает и несет его в своем неудержимом потоке! Вот, например, вы, – обратился он к Климу, – вы, вероятно, и не знаете, что ваше настроение уже совпало с жизнью при первых же ваших выступлениях. Вас подняли на щит! Вы нужны «им»! Вы для них – свой, – указал он на толпу гостей, разбившуюся на кучки.
– А вы-то из какого сословия?
Левитов улыбнулся.
