– Из колокольных дворян! Отец мой довольно состоятельный поп! Брат мой в этом году кончает семинарию, а я – никудышный!.. Оставили меня на второй год во втором классе духовной семинарии, а я не захотел остаться, перешел в учительский институт. О! да что обо мне говорить? – Левитов безнадежно махнул рукой. – Моя песня спета! Стихи мои никому не нужны, не ко времени: наступает эпоха для вас, пишущих о народе, а не для безнадежных эстетов и лириков.
– Отчего же вы не с нами? – спросил Вукол. – Какую препону вы видите в лиризме? Отчего сторонитесь кружков молодежи? Ведь там есть много развитых, умных, интересных людей!
– Отчего? – как бы задетый за больную струну, вскинулся Левитов. – Оттого, что они, кроме будущей революции, ничего знать не хотят! Оттого, что они сапоги ставят выше Шекспира, а литературой считают только политическую экономию, в которой, кстати сказать, и понимают-то немного! Вы обратите внимание, с каким высокомерием они относятся вообще к художественной литературе, в которой – Толстой, Щедрин, Достоевский! А они разве только еще Некрасова считают полезным, который, по-моему, и не настоящий поэт! Да, да! Погодите возражать: у вашего Некрасова прозаический язык и напрасно он писал стихами – он просто большой художник, ему бы надо было прозой писать.
Друзья всплеснули руками. Левитов продолжал:
– А вот Фета они считают неприличным, хотя знают только одно его стихотворение, прочитанное ими в эксцентрической критике Писарева, который даже Пушкина хотел оплевать, но только и до задницы ему не доплюнул: «Шепот, робкое дыханье, трели соловья!» Да ведь это же шедевр, прелесть! Попробуйте вы им сказать это – так они вышвырнут вас из своего кружка! Фет запрещен их цензурой! А вот я, например, люблю Фета! Вы только послушайте!
Левитов схватил лежавшую рядом гитару и, чуть слышно шелестя струнами, очень хорошо спел пианиссимо нежным бельканто прелестный мотив, в котором как бы трепетали волны лунного света:
В это время перед слушателями выступил опять Хохлаченко. Смуглое его лицо было строго и неподвижно. Он вынул белый носовой платок, вытер им тугие черные усы и сделал знак рукой, требуя внимания.
Все смолкло.
– Белое покрывало! – спокойно, низким басом, но чрезвычайно отчетливо сказал он.
Все встали: это было заглавие знаменитого стихотворения, без которого не обходилась тогда ни одна нелегальная вечеринка. Мать революционера, осужденного на смертную казнь, на свидании в тюрьме обещала сыну хлопотать об отмене казни и, если ей это удастся, дать ему условный знак: когда он взойдет на эшафот, мать появится в окне в белом покрывале. Приговор не был отменен, но, чтобы сын в последний момент не упал духом, она появилась в белом покрывале.
Осужденный на вечную ссылку прочитал эти трагические стихи с таким мощным чувством, с каким, вероятно, не читал никогда прежде. Его проводили гулом аплодисментов.
Хор запел мрачную песню, заимствованную из песен французской революции:
Левитов продолжал, обращаясь к Бушуеву:
– Вот у вас есть тоже трагическое стихотворение: «Брат, не любуйся ты ночью прекрасною». Оно искреннее, и вы как человек из народа, вероятно, не могли иначе написать, но, однако, почему нельзя любоваться прекрасною ночью? По-моему, можно любоваться! Я вовсе не навязываю, – остановил он Клима, хотевшего возразить, – не навязываю совета писать иначе, чем вы пишете! Искренность – главное! Глупо обвинять и Фета, что он не писал трагических стихов. Не думайте, – остановил он опять собеседников, порывавшихся говорить, – что я, по-вашему, ретроград! Ничего подобного! Народ люблю не меньше вашего и, пожалуй, искреннее многих. Вырос в деревне! Но именно потому, что я поэт самостоятельного творчества, не могу быть с теми, кто заранее требует подчинения, хотя в основном и не против них. Словом – ни пава, ни ворона! Никудышный! Да и вы! Вот увидите – от вас будут требовать, чтобы вы политическую экономию изучали, а на кой она вам черт, когда вы божиею милостью поэт, другой – музыкант, а этот – певец? Сушью, которой вас, конечно, пичкают, вы убьете в себе талант!
Все засмеялись.
– Опять впадаете в крайность!.. Что хорошего может написать невежественный поэт? – заметил Клим.
– Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан! – продекламировал Фита.
Все четверо заспорили.
Хор пел:
– Нет! Фет, по-моему, лучше! – отстаивал свое Левитов.
