Благодаря собраниям этих московских коллекционеров Эрмитаж в Ленинграде и Пушкинский музей в Москве нынче обладают первоклассными произведениями французской живописи второй половины XIX — начала XX века.
Во время очередного свободного урока я с подружками пошла на выставку современного русского искусства, открытую в одном из общественных зданий на Большой Дмитровке{3}. Должна признаться, выставка нам совершенно не понравилась, поскольку представленные картины действовали скорее отталкивающе — за одним исключением.
Мы заметили картину, разительно отличавшуюся от других. Впервые я испытала магию красок и форм, которая впоследствии помогла мне открыть мир Кандинского. Издали картина казалась похожей на пылающий огонь, извивающиеся языки пламени порождали причудливые цветовые эффекты. Я робко, в некоторой нерешительности, приблизилась к удивительной картине — впервые в своей жизни я стояла перед абстрактным произведением искусства. Фантастическое зрелище! Разумеется, я поинтересовалась именем художника и наконец обнаружила его в правом нижнем углу картины. Она была написана Василием Кандинским.
Я всегда верила в силу судьбы, и до сих пор мне не пришлось разочароваться в своей вере. Напротив, судьба всегда была моим добрым спутником. Самый яркий пример подобного ее проявления — моя первая встреча с человеком, с которым я обрела счастье: с Василием Кандинским я познакомилась, если можно так сказать, по чистой случайности.
Стечение обстоятельств, благодаря которому я познакомилась с Кандинским, многим покажется удивительным. Однако действительно произошло почти невероятное, и память об этом живет во мне с момента нашей встречи.
Как-то раз в конце мая 1916 года подруга пригласила меня к себе на ужин. Когда я в назначенное время пришла, у нее уже собралось довольно внушительное общество. Мое внимание привлек один господин, только что явившийся из-за границы и бывший в Москве проездом. Он должен был передать Кандинскому сообщение, которое касалось, если я правильно помню, одной из его запланированных выставок. В течение вечера этот господин пытался узнать у присутствующих адрес художника и поинтересовался, не знаком ли кто-нибудь с ним лично. Выяснилось, что его никто не знает.
А я была знакома с племянником Кандинского Анатолием Шейманом, сыном сестры его первой жены. Я сказала, что сообщение Кандинскому можно передать через его племянника. Когда выяснилось, что я знакома с племянником Кандинского, этот господин уговорил меня передать сообщение художнику собственноручно. Очевидно, задача казалась ему крайне важной, раз он не хотел рисковать и искал надежного посыльного. Я, разумеется, сразу согласилась. В конце концов я была еще девочкой-подростком и гордилась доверием, какое было оказано мне этим незнакомым господином. Доверенная миссия преисполнила меня необычайным волнением, любопытство смешалось с ожиданием. На следующий день я созвонилась с племянником Кандинского и получила номер его дяди. Тогда я позвонила Кандинскому.
Он сам подошел к телефону. Поскольку до сих пор он никогда не слышал моего имени, то сначала поинтересовался, откуда у меня его номер. Когда же я сообщила ему, что знакома с его племянником, сдержанность сменилась благорасположенностью, и я передала ему сообщение. После нескольких любезных слов, сказанных на прощание, я собиралась положить трубку, но Кандинский, к моему удивлению, тихо сказал: «Я хочу непременно познакомиться с вами лично».
На это я совершенно не рассчитывала. Подумать только, художник, которым я так восхищалась, увидев его замечательную картину, хочет встретиться со мной лично! На мгновение я потеряла дар речи и смущенно молчала, в смятении подыскивая слова, и не знала, согласиться или отказать. Кандинский очевидно почувствовал мою нерешительность и спас ситуацию, предложив: «Значит, встретимся такого-то…»
Решение было принято. Однако так быстро, как хотелось Кандинскому, нам встретиться не удалось. Как раз только начались школьные каникулы, и мы с мамой и сестрой собирались вскоре в Ессентуки на Кавказ, на знаменитый курорт, где мама намеревалась принимать целебные ванны. Когда я сообщила Кандинскому о нашем отъезде, он казался разочарованным и поинтересовался моим почтовым адресом на время каникул.
— Хочу вам написать, — сказал он.
— Я не знаю адреса, — с сожалением ответила я.
— Хорошо, тогда я напишу вам до востребования, — решительно добавил он.
— После моего возвращения с каникул я позвоню вам, — обещала я. — Когда точно это будет, я пока не знаю. Потому что после каникул в Ессентуках мы еще поедем к бабушке в деревню.
— Я надеюсь, вы сдержите слово и действительно позвоните мне, когда вернетесь в Москву, — сказал Кандинский.
Пробыв несколько дней в Ессентуках, я пошла на почту и спросила, есть ли для меня письма. «Писем нет, есть открытка», — сказал служащий в окошке. Поскольку я не ждала открытки, то и отказалась ее забирать — глупость, которую долго не могла себе простить.
