Собственная художественная позиция казалась ему непререкаемой еще во времена Баухауса. «Он пропагандировал своего рода микс истории искусства и современности, — вспоминал Макс Билль. — Он объяснял современное искусство и помогал ученикам найти подход к его пониманию. Например, он выбрал „Стог сена“ Моне в качестве отправной точки и проследил от нее линию развития современного искусства, которая для Кандинского заканчивалась на нем самом»{192}.
Ханнес Нойнер высказался конкретнее: «Кандинский легко относился к критике. Он реагировал на нее как взрослый человек. Отвечал всегда терпеливо и бесстрастно. Даже на глупые вопросы он отвечал развернуто — до тех пор, пока спрашивающий не был удовлетворен. Конечно, никогда не доходило до того, чтобы ученик мог его опровергнуть, просто Кандинский хотел разговаривать с учениками. Клее, наоборот, старался воздерживаться от собраний вокруг себя. Кандинский представлял ученикам свои работы и обсуждал их. Он объяснял, почему в определенных местах употребил синий цвет или зеленый».
Кандинский понимал тонкую разницу между критикой и упрямством. Ему были противны суждения, порожденные глупостью. Мне он всегда показывал свои новые картины, лишь когда полностью заканчивал работу. Если он рисовал, я не задерживалась в мастерской, поскольку во время работы он хотел быть только наедине с собой. Каждый раз я снова удивлялась, с каким внутренним убеждением он создавал свои рисунки. Он всегда ждал от меня внимательного ознакомления с работой, а уже потом спокойно выслушивал все, что я о ней думаю. И всегда ждал этого с известным любопытством, потому что доверял моему мнению. Кроме самого Кандинского, ни один человек не был так тесно связан с его произведениями, как я. Он часто говорил мне, что я обладаю редким пониманием и хорошим глазом, что я тонко чувствую его живопись и в целом искусство.
Когда мы переехали в Нёйи, общественного транспорта было еще немного и он не отличался нынешним комфортом, но коллеги художники и друзья с радостью выбирались к нам. Мы не стремились к тому, чтобы нас осаждали толпы посетителей, потому что Кандинскому хотелось работать — работа прежде всего. Работать в свое удовольствие, без перерывов и помех, отнимающих время.
Он всегда тщательно выбирал посетителей из тех, кто хотел его навестить. При этом всегда радовался общению с молодыми художниками, и для многих из них двери его мастерской были гостеприимно открыты. В этом сказывалась его педагогическая ответственность. Интуиция помогала ему отличить тех, кто искренне интересуется искусством, от поверхностных и любопытствующих праздношатателей. «Я действительно обладаю счастливой способностью, — признался он мне однажды, — захлопнуть дверь у черта перед носом. Каждый раз черт обламывает зубы».
В парижский круг наших друзей входили художники почти всех направлений. Назову лишь несколько самых важных имен: Ханс Арп, Софи Тойбер-Арп, Альберто Маньелли, Антон Певзнер, Пит Мондриан, Марсель Дюшан, Хоан Миро и Андре Бретон. Больше всего Кандинский ценил в них честное отношение к собственному творчеству, поэтому общение доставляло удовольствие. Он всегда говорил, что художник должен быть «честен в своем произведении». А то, что они принадлежали к разным направлениям в искусстве, ему совершенно не мешало.
Всех подробностей наших многочисленных встреч с известными художниками я уже не помню. Незабываемым остается визит Пита Мондриана. Это был солнечный весенний день, перед нашим домом вовсю цвели каштаны, и Кандинский так поставил кофейный столик, что Мондриану с его места открывался великолепный вид. Мы беседовали за чаем после обеда, как вдруг посреди разговора Мондриан воскликнул:
— Какая мерзость!
— Что мерзость? — спросил Кандинский.
— Эти деревья.
— Деревья?
— Да.
— Я хотел сделать вам приятное… Но если хотите, можем поменяться местами.
Кандинский пересел на стул Мондриана, а Мондриан сел спиной к окну. Это было весьма для него характерно. У него был неуравновешенный характер, и вообще он отличался равнодушием. Потом он поведал нам, что недавно посетил оперу, но вынужден был покинуть представление уже после первого акта.
— Что же послужило причиной? — поинтересовался Кандинский.
— Ой, знаете, там вышел на сцену такой певец с бородой…
— Певец с бородой? А что же это за опера была?
— «Борис Годунов».
— Вообще в этом случае без бороды никак нельзя, — сказал Кандинский.
— Ну может быть. Просто я не мог вынести его вида и мне пришлось уйти.
Все это было очень типично для Мондриана.
Однажды мы навестили его в мастерской, находившейся рядом с вокзалом Монпарнас. Ее обстановка произвела на нас сильное впечатление: и мебель, и стены были тех же цветов, что и композиции Мондриана. Когда мы вышли, Кандинский озадаченно произнес: «Не понимаю, как он может существовать в таком цветовом однообразии».
