Неисправимая идеалистка Жанна Бюше была прирожденным галеристом и заслужила свой успех. Кандинский сказал о ней: «Это белая ворона, она воплощает „дух свободный и бесстрашный“». Он ценил ее новаторское чутье: она всегда показывала молодых художников, умела разгадать ценность их работ, будь то искусство «узаконенное», признанное «большими галеристами» или нет.
Если кто и поддерживал в Париже абстрактное искусство, так это Жанна Бюше. Она внесла большой вклад в его популяризацию, что «для Парижа было совершенно необходимо», по мнению Кандинского. В 1939-м, то есть в год начала войны, она устроила в своей галерее выставку по случаю 50-летия немецкого художника Вилли Баумайстера. Это был смелый поступок, тем более что пресса не могла откликнуться на такое событие, не навредив художнику в Германии, где ему как представителю «дегенеративного искусства» было запрещено показывать свои работы.
Кандинский ценил Баумайстера. Еще в 1931 году он писал ему: «Почти год назад я ненадолго оказался в Париже и заметил, что французы очень Вами интересуются. Всерьез там воспринимают немногих немецких художников, что (между нами говоря) неудивительно. И поэтому: что легко для француза, то трудно для немецкого художника — преодолеть границы. Это изначально считается невозможным…»
Процитирую еще одно письмо Кандинского Баумайстеру, написанное в апреле 1933 года и подтверждающее мои мысли: «Многое из того, что сегодня происходит, объясняется совершенным отсутствием в определенных кругах каких-либо представлений о новых художественных движениях и о том смысле, который они в себе заключают. Большая вина за это положение вещей лежит на прессе… Хуже всего то, что искусство силой пытались затащить в политику, пытались придать ему политическую окраску, а адепты разных партий присоединялись к тем или иным художественным направлениям и считали своим долгом рекомендовать публике это неестественным образом окрашенное искусство. Так и возникали подобные шутки, когда одно и то же искусство слева выставлялось как чисто буржуазное, а справа — как коммунистическое. Туман так сгустился, что дальше некуда…»{205}
Кандинский заботился о своих друзьях художниках, оставшихся в Германии, что очевидно уже из вступительной статьи, опубликованной им в каталоге выставки Баумайстера, проходившей в Милане в 1935 году{206}. Он противопоставлял его искусство отвратительным нездоровым явлениям, свойственным тому времени и угнетавшим все лучшее, и выразил уверенность в том, что искусство Баумайстера одержит верх.
Кандинский радел о молодых художниках. Симон Лиссим вспоминает: «В 1931 году в „Талери де Франс“ на рю де л’Аббэ недалеко от Сен-Жермен проходила моя персональная выставка, где я показывал свои театральные эскизы. Было большим удовольствием встретить на ней Кандинского. Он довольно долго говорил со мной и даже пришел на выставку во второй раз. Я помню, каким он был вежливым и отзывчивым, так что можно было рассчитывать на его поддержку. Внимание ко мне всемирно известного художника так меня вдохновило, что словами не передать. Встреча с Кандинским был живительной, особенно если сравнить ее с другими встречами. Художники, убежденные в своей исключительности, бывают крайне заносчивы. Я никогда не забуду этой встречи с Кандинским. Вот с кого следует брать пример современным молодым художникам, наверняка гораздо менее одаренным и известным, но ведущим себя так, словно они наделены особыми правами, и мнящими себя выше других».
Слова признания по поводу собственных выставок Кандинский получал из Америки, Англии, Голландии. Менее приятными были отзывы с германской стороны. Кандинский с совершенной невозмутимостью принимал нарочито бодрые донесения об очистке немецких музеев от «дегенеративного» искусства, то есть и его собственного включительно. Его утешали известия о картинах, попавших в то или иное собрание за пределами Германии. Например, композиция «Несколько кругов» переехала из Дрезденской картинной галереи в нью-йоркский Музей Гуггенхайма. Кандинский очень любил эту картину и был крайне обеспокоен ее судьбой.
Несмотря на то что политическая ситуация становилась угрожающей и все предчувствовали роковые события, в годы тотально распространившейся тревоги Кандинский с еще большей страстью отдался работе, сосредоточившись на художественных проблемах и доказав свою непоколебимую веру в искусство. Как в России и Германии, так и в Париже я продолжала защищать его от всех неприятностей и радовалась, когда он сидел и работал в своей мастерской, мало реагируя на окружающее политическое безумие.
Разумеется, Кандинский не был глух и слеп к тому, что творилось в Германии. В одном из писем Рупфу весь гнев, накопившийся в его душе, вылился в слова: «Демократические страны проявили достаточно терпения, однако теперь каждому очевидно, что с национал-социализмом надо покончить раз и навсегда. Я не думаю, что стоит затягивать. С каким облегчением вздохнет весь мир!»
