Приехав в Остенде, Кандинский поинтересовался у гостиничного портье, где может находиться квартира Энсора. Тот впервые слышал это имя и ничего не мог ответить даже после того, как Кандинский произнес его по слогам на французском, английском и немецком. А чуть позжа портье окликнул его на улице: „Вы наверно имели в виду шурина того китайца?!“ — „Нет, — ответил Кандинский, — я имел в виду вашего художника, известного всему миру, а не какого-то шурина китайца“. Но портье не унимался. Он подбежал, вспотевший, и начал описывать дом с витриной, где выставлены ракушки, сувениры и всякие китайские штуки, потому что хозяйка магазина замужем за китайцем, и, стало быть, именно там живет господин Энсор.
Кандинский и госпожа Нина направились к дому, где была эта витрина. Они вошли в магазин и спросили пожилую даму о Джеймсе Энсоре. Та вела себя очень сдержанно и ничего толком не ответила. Кандинский сказал: „Меня зовут Кандинский. Я специально приехал в Остенде ради Джеймса Энсора. Я тоже художник и очень ценю Джеймса Энсора и буду крайне огорчен, если придется уехать, так и не повидавшись с ним. Передайте, пожалуйста, мсье Энсору мое имя — он знает, кто я. Знай он, что я здесь стою, он бы непременно встретился со мной“. Пожилая дама помолчала в нерешительности и наконец сказала: „Он живет здесь, но поговорить с ним нельзя, его сейчас нет дома, и вообще он никого не принимает. В это время и в такую хорошую погоду моего брата можно встретить разве что на набережной“.
Кандинский отправился на поиски и стал приглядываться ко всем попадавшимся навстречу парам, но Энсора не нашел. Он предположил, что во время разговора тот уже находился в своей мастерской, и действительно, когда вернулся в магазин, пожилая дама, не дожидаясь расспросов, сказала: „Брат ждет Вас“.
После приветствий Кандинский стал рассказывать художнику, что портье в гостинице не знал, где живет он, Энсор, мировая знаменитость, и кто он такой. Энсор ответил, что жители Остенде не имеют никакого представления также и о великом художнике Кандинском, но лично он очень рад этому визиту. Кандинский ответил на комплимент словами признания, и тут Энсор раскрыл ему свою тайну: „Жители Остенде этого не знают, но скоро узнают. Они удивятся и поймут, насколько были глупы. Шурин китайца!.. Скоро все это прекратится. Они устыдятся, когда узнают то, чего никто, кроме меня, не знает в Остенде… Эти люди больше не скажут: „Энсор рисовать не умеет!“ Такого они больше не скажут. Они, господин Кандинский, засвидетельствуют, что я умею рисовать — уж я их попрошу об этом… Только прежде позвольте мне исполнить для вас мое сочинение на фисгармонии. Я так нервничаю, когда вспоминаю все эти оскорбления. Но когда-нибудь все это кончится… Видите там картину „Въезд Христа в Брюссель“? Один историк искусства сказал, что здесь сплошные ошибки. „Энсор не умеет рисовать“… Скажут тоже!..
Тут Энсор заиграл на фисгармонии с видом профессионала. Кандинский похвалил исполнение и сочиненную им композицию. Тот встал, потянулся и зашагал по мастерской, засунув указательный палец правой руки между пуговицами жилетки. „Господин Кандинский, — сказал он, вы должны узнать это первым. Вы оказались здесь в нужный момент, как будто знали, что произошло нечто важное“. Он взял со стола письмо, перечитал его и передал Кандинскому. Бельгийский король пожаловал художнику Джеймсу Энсору титул барона. „Барон Джеймс Энсор!“ — произнес он вслух несколько раз.
С этого момента Энсор переключился на госпожу Кандинскую. Он восхищался ее красотой и обаянием и в соседней комнате показал ей множество маленьких картинок, повернутых лицом к стене (как оказалось, там были изображены любовные сцены рискованного содержания). Он показал ей кучу безделушек, сделанных кем-то и не имевших никакого к нему отношения, — просто обаятельному барону нравились некоторые темы и нравился заливистый смех госпожи Кандинской.
Когда Кандинский начал было прощаться, Энсор вдруг прервал его, сел за рабочий стол, взял лист бумаги, карандаш и ракушку и нарисовал эту ракушку. Кандинский взглянул и сказал: „Искусно нарисовано, мастерски!“ Энсор встал, проводил гостей до лестницы, и пока Кандинский спускался, до него доносилось бормотание: „Мастерски, — он сказал… а уж он-то понимает… мастерски… мастерски“»{220}.
