На протяжении всей жизни мне удавалось предотвратить получение Кандинским водительских прав. Собственно, только в Париже мы стали достаточно обеспечены материально, чтобы содержать автомобиль, но я боялась убийственного движения на парижских улицах и пыталась всеми силами удержать Кандинского от этого опасного водоворота. Сама я получила водительские права еще двадцать лет назад, но так и не решилась сесть за руль. Однажды я была близка к тому, чтобы купить элегантное авто, и пошла со знакомым врачом, Пьером Чеховым, на парижский автосалон поинтересоваться новейшими моделями. Доктор Чехов посоветовал приобрести модель, которая необычайно мне понравилась. Но днем позже он позвонил мне и сказал:
— Умоляю, не покупайте машину.
— Почему?
— Сегодня я видел сон… страшный сон… не хочу вам рассказывать. Просто не покупайте машину.
— Ну давайте пока отложим.
Несколько дней спустя он снова позвонил мне и сказал:
— Надеюсь, вы окончательно отказались от своего плана… сегодня ночью во сне…
— Успокойтесь же, я еще ничего не решила…
Он каждый раз отравлял мне мечту о собственном автомобиле, и я до сих пор езжу на общественном транспорте.
Из путешествий мы принципиально не привозили никаких сувениров. Кандинский частенько потешался над дурновкусием людей, которые «отмеривали» туристам их воспоминания. Впрочем, китч его не раздражал, он считал, что туристический китч тоже имеет право на существование, потому что удовлетворяет потребности людей на уровне подсознания. Но мы всегда покупали на память пачку открыток с видами тех мест, где бывали. Кроме того, мы оба страстно любили фотографировать.
В отличие от сувенирных лавок, особой притягательностью обладали для нас магазины деликатесов и рестораны национальной кухни. «Культура питания народа — ключ ко всей его культуре», — утверждал Кандинский. Я не стану судить, справедливо это или нет, но полностью соглашусь с его мнением о взаимосвязи между искусством и кухней: «Хороший художник должен хорошо разбираться в еде».
Он никогда не боялся отведать незнакомое блюдо. Чем загадочнее выглядела еда, тем решительнее он выбирал именно ее. Он никогда не упускал возможности разделить со мной кулинарное приключение, но признаюсь, что в самых разных ресторанах мы часто ели просто из любопытства, соблазненные видом яств, и ели так много, что порой у нас чуть не случался заворот кишок. Скажу также, что гурман Кандинский никогда не скупился на хорошую еду, благодаря чему сделал множество радостных открытий в кулинарных меню по всему миру.
На тот случай, если его вдруг охватит неодолимая жажда творчества, в дорожном багаже Кандинский, всегда имел при себе упакованные принадлежности для живописи, альбом для рисования, графитные и цветные карандаши, которые были упрятаны так глубоко, что во время отпуска стоило больших усилий извлечь их (естественная мера предосторожности, чтобы лучше сопротивляться собственным поползновениям работать на отдыхе). И все же во время поездок он иногда делал зарисовки, а порой возникали наброски будущих картин.
Отторжение, возмущение — все это обрушивалось на Кандинского, как только в его творчестве заканчивался очередной период и начинался новый. Чудовищное сопротивление общественности его новым работам стало чем-то вроде традиции. Совсем немногие готовы были принять его новый способ видения, признать его неустанные усилия в преодолении монотонных самоповторов. «Если художник долгое время повторяется, его искусство неизбежно превращается в декоративное, а то и мертворожденное». Кандинский верил в собственные слова.
Три вещи он особо выделял в абстрактной живописи: «Абстрактная живопись очень сложное искусство само по себе. Это и умение хорошо рисовать, и тонкое чувство композиции и цвета, и, самое главное, принадлежность к настоящим поэтам».
Своим ученикам в Баухаусе и молодым художникам, которые приходили к нему в Париже, он советовал: «Если ваша фантазия недостаточно сильна, чтобы развивать собственное видение, которое могло бы воплотиться в картину, тогда возвращайтесь к штудированию натуры. Она богата импульсами и позволит вашему искусству раскрыться».
Ознакомившись с несметным числом произведений значительных художников, мне пришлось убедиться, что и скульпторы, и художники, и графики в возрасте до шестидесяти лет выдают почти всегда массу новых и интересных идей. А потом, как я заметила, внезапно и резко источник творчества иссякает, и далее художник либо поставляет одни только воспоминания о годах блистательного успеха — работы, созданные не без сноровки и безупречные на вид, — либо топчется на месте, варьируя убогие, вымученные, душещипательные фантазии. Этим великовозрастным детям редко удается произведение высокого уровня. Само собой, случаются исключения, и они известны.
