Уже к вечеру нас доставили в двухэтажный домик, внутри которого хоть и чувствовалась простота, но в то же время всё было по высшему разряду. Тепло, уютно, вежливая и незаметная обслуга.
Также на участке нашлось место для баньки и открытого бассейна с подогревом. Полагаю, среди развлечений тут имелось ещё много всякого, но наш взгляд упал именно на них.
Что ещё требовало нашего внимания, так это великолепный вид, достойный, чтобы его увековечил какой-нибудь замечательный художник. Горы с белыми шапками снега в закатных лучах. Зелёные лесистые провалы и далёкий-далёкий горизонт.
Едва мы заняли комнаты, как нам сообщили, что уже протоплена баня и пар достаточный для того, чтобы мы смогли достойно попариться.
— Господа, — я подошёл к своему телохранителю Пожарскому и двум ребятам, которые всюду следовали за ним, — попарьтесь и вы от души с ребятами, не всё же только работать!
— Да мы вообще-то… — начал было Максим Петрович, но я посчитал возможным перебить его.
— Попарьтесь! — повторил я, и что-то в этом слове было не так, словно и не я его сказал, а Игорь.
— Конечно, — внезапно согласился Пожарский и окинул своих подручных быстрым взглядом. — С удовольствием.
Кажется, на лицах двух амбалов читалось лёгкое удивление, но я мог и ошибиться, потому что по их мимике сложно было вообще что-то прочитать. Совершенно невозмутимые лица.
А вот Дезик с нами не пошёл.
— Не люблю я эту мокрятину, — сказал он мне, стараясь, чтобы лишние люди не заметили, как волкодав разговаривает с человеком. — Я бы лучше погулял бы. Обожаю горы… Ну, ты знаешь.
Я не знал. Вообще мало что слышал о Дезике до того момента, как жизнь столкнула нас лбами. Но решил сделать вид, что знаю, поэтому кивнул.
— Как хочешь, — ответил я, понимая, что самого-то уже тянет в баньку со страшной силой. — Только будь осторожен.
Он даже поднял одно ухо и смешно наклонил морду, настолько он не понял, что я ему пожелал. Или счёл это за издевательство. Поэтому я поспешил поправиться.
— Нет, за тебя я не переживаю, я больше за людей волнуюсь, которые могут случайно увидеть трёхголовую псину, скачущую по горам, словно горный козлик, — едва сдерживаясь от смеха, проговорил я.
— За козлика ответишь, — проговорил Цербер и ухмыльнулся, но сразу посерьёзнел. — Я буду держаться вдали от людских троп. Я вас, мягко говоря, недолюбливаю.
— Стокгольмский синдром, — хмыкнул я. — Ну-ну.
А вот Оралиус никуда не собирался. Более того, он раскочегарил баню так, что туда войти было сложно. Градусов сто двадцать, если не больше.
— Ты что тут устроил топку паровоза? — спросил я, пытаясь устроиться на полке, но воздух буквально обжигал каждый кусочек кожи.
— Да чего-то по дому скучаю, — ответил демон и неловко улыбнулся. — Вот и увлёкся немножко. Сейчас холоднее станет.
Но холоднее, конечно же не становилось.
Дон Гамбино, видимо привычный к разным условиям и бровью не повёл, улёгшись почти на самом верху, на соседнем полке с Оралиусом. А вот мои охранники знатно обалдели от температуры, но зато с них сошла маска безразличия.
Кьяра и Силикона тем временем предпочли бассейн с подогревом бане. Они о чём-то мило трепались, но я старался не вслушиваться, когда периодически выбегал из парной и нырял в бассейн. Я боялся, что у меня закипит мозг почище, чем от высокой температуры.
Поили нас травяными отварами, квасом и ещё чем-то столь ядрёным, что организм отзывался непривычно, но интересно. Я понял, что навсегда запомню этот день, столько новых впечатлений мне открылось, столько необычного я испытал.
Оставалось, наверное, только одно.
Эффектное завершение дня. Для всех оно своё, но мне сегодня захотелось побыть одному.
Максим Петрович Пожарский давно не чувствовал подобного блаженства. Вся его душа пела, а тело перестало чувствовать собственные границы. Ещё пару минут назад он безвольной куклой лежал на полоке, наслаждаясь хлесткими ударами веничка, а сейчас уже разрумяненный отдыхал в предбаннике.
Банщик делал свою работу со знание дела, сперва слегка прогрел дубовыми ветками тело, чтобы подготовить его к дальнейшим процедурам. Затем смочил веник в воде и приложил к телу, дабы тот отдал свой жар. А затем наступил рай и ад для любого русского человека. Постёгивания веником чередовались с лёгкими поглаживаниями, пока душа не покинула тело и не вернулась обратно до обливания ледяной водой из бадьи.
Сейчас же Максим Петрович, несмотря на всю свою неприветливость и хмурость по жизни, сидел на деревянном табурете, обёрнутый в уже влажную простынь, и улыбался.
Ему было хорошо, как когда-то давным-давно, когда он был молод, горяч сердцем и безрассуден. Тогда он улыбался задорно и каждый день бросал вызов смерти. Словно камень, давивший его плечи последнюю четверть века, упал и укатился далеко в горы. Максим с удовольствием хлебнул кваску. Ух, холодный, даже зубы сводит!
Отпив и утершись, он наблюдал как распаренными выбегают его подопечные и ныряют купель с гулким: «Эх! Мать!»
В такие моменты как нельзя лучше подходила мысль, что жизнь хороша и жить хорошо!
