Уайман Форд остановился, глядя на огромную расселину, названную каньоном Тираннозавра. Он уже миновал базальтовую дайку, давшую каньону имя, и прошагав еще десять миль, забрался глубоко, немыслимо глубоко вниз. Глубже, чем ему случалось заходить раньше. Это было Богом забытое место. Чем больше Уайман углублялся в каньон, тем выше вздымались его склоны, пока, наконец, они не стали физически давить на путника с обеих сторон, словно грозя сомкнуться. Отколовшиеся от утесов глыбы величиною с дом лежали, разбросанные по дну каньона, среди них вились солончаковые дорожки. Ветер поднимал облака белой пыли. Форду казалось, что в каньоне нет ничего живого, кроме редких сорных кустов и, естественно, уймы гремучих змей.
Он замер, увидев, как впереди что-то медленно шевельнулось. Техасский гремучник толщиной с его собственную руку прополз по песку буквально в двух шагах; язычок змеи часто трепетал, слышалось мерное шуршание. В этот вечерний час змеям пришло время выползать из нор, подумал Форд; жара спадает, и они стремятся начать свою ночную охоту раньше других.
Уайман продолжил путь, широко шагая своими длинными ногами в привычном темпе. Он двигался словно по лабиринту — множество боковых каньонов ответвлялись от главного и уходили в никуда. Форд оставлял позади милю за милей. На западе, на небольшом возвышении, где каньон делал очередной поворот, виднелось внушительное нагромождение скал — тех самых, что Форд заметил еще с Навахского кольца и уже успел окрестить Лысыми. Нижняя часть каньона скрылась в тени, разбавленной теплым оранжевым свечением, — то солнечный свет отражался сверху, от восточной оконечности каньона.
Форд радовался, что день подходит к концу. С утра он крайне экономно расходовал воду, но благодаря воздуху, становившемуся все прохладнее, жажда, к счастью, ослабевала.
