В рецензии на “Institutiones Logicae et Metaphysicae” господина профессора Ульриха высказываются сомнения не относительно этой таблицы чистых рассудочных понятий, а относительно делаемых из нее выводов об определении границ всей чистой способности разума, стало быть, и границ всякой метафизики. Здесь глубокомысленный рецензент заявляет о своем согласии с не менее вдумчивым автором и высказывает сомнения, которые, затрагивая как раз главный фундамент моей системы, могли бы явиться причиной того, что эта система в отношении главной своей цели потеряла бы ту аподиктическую убедительность, которая требуется для безоговорочного ее признания[1261].
Гаман писал Гердеру 4 апреля 1786 года, что у Канта было «чрезвычайно плохое настроение» из-за рецензии, но Шульц разрядил ситуацию, посетив Канта первым. Они долго беседовали и расстались по-дружески. «Священник заглянул в карты философа, и Кант, в пылу момента был ожесточеннее, чем ему самому хотелось бы. Эта слабость была раскрыта его
Часто предполагают, что жизнь Канта изменилась, когда он купил собственный дом, что он больше не выходил по вечерам, а искал общества только в послеполуденное время[1263]. Отчасти причиной этого была не смена места жительства (в 1783 году), а смерть лучшего друга Грина 27 июня 1786 года[1264]. В последние месяцы до этого события Кант «очень беспокоился о своем старом друге Грине, с которым проводил время каждый день пунктуально до семи вечера, и по субботам – до девяти. Он все равно что отчитывается; и он не в состоянии встать с постели, где в одиночестве находит жизнь сносной»[1265]. Со смертью Грина «образ жизни Канта изменился до такой степени, что он никогда больше не ходил на званые вечера и полностью отказался от ужинов. Казалось, то время суток, которое раньше было посвящено наитеснейшей дружбе, он хотел теперь принести в жертву ближайшему другу и проводить в тишине и одиночестве до конца своей жизни»[1266]. Точно так же, как смерть Функа привела к фундаментальной перемене в жизни Канта, смерть Грина теперь привела к новым изменениям.
Хотя Кант по-прежнему каждое воскресенье навещал Мотерби, хотя у него было много других друзей, но отныне он вел гораздо более замкнутый образ жизни. Дело обстояло так, будто часть его самого умерла вместе с другом; он, похоже, отказался от всех тех видов времяпрепровождения, которыми они наслаждались вместе. В это же время Кант начал вести «собственную экономику». Он больше не обедал вне дома, а нанял повара и стал устраивать званые обеды у себя. Нет никаких сомнений, что он так сделал, чтобы продолжить начатую Грином традицию.
Кант начал это новое предприятие не в одиночку. Он попросил Крауса, своего бывшего ученика и ближайшего коллегу, принять в нем участие[1267]. Начало было положено на Пасху 1787 года. Поначалу они были одни, но постепенно круг приглашенных друзей расширялся. Первыми гостями были Гаман с детьми. Они шли в гости к Краусу, но по пути встретили Лампе, который сказал им, что Краус обедает у Канта. Они пошли к Канту: «Мы застали двух холостяков в холодной комнате, продрогших до костей, и Кант тут же попросил бутылку хорошего вина. Когда я выпиваю один бокал, мне уже трудно остановиться. Краус сидел там, как бедный грешник, он едва притронулся к своей крошечной порции…»[1268]
Гаман не раз напрашивался в гости в 1787 году[1269]. Но он уехал из Кёнигсберга в начале 1788 года и отправился в Мюнстер и Дюссельдорф, где у него были преданные поклонники. Главной причиной было желание лично познакомиться с Якоби. Гаман умер вскоре после отъезда, в Мюнстере. Краус был опустошен этим известием[1270]. Кант, который никогда не был близким другом Гамана и обычно встречался с ним лишь потому, что они входили в один круг друзей, переживал меньше.
