Нельзя отрицать, что некоторые события подтверждали это высказывание. Так, в Йене два студента устроили дуэль, когда один обвинил другого в том, что тот не понимает «Критику», и заявил, что нужно тридцать лет, чтобы только ее понять, а потом еще тридцать, прежде чем можно будет высказывать о ней замечания[1244].
Сам Кант вел себя почти так же пылко. Он все еще не был тем образцом предсказуемости и постоянства, которым позже выставят его друзья. В апреле 1786 года, сразу после смерти Мендельсона, Кант присутствовал на званом обеде, где кто-то поставил под сомнение философские таланты Мендельсона. Кант всегда высоко ценил Мендельсона и встал на его защиту, говоря о его «оригинальном гении и его „Иерусалиме“ с воодушевлением, граничившим с фанатизмом. Гений Мендельсона он видел в том мастерстве, с которым тот умел воспользоваться всеми обстоятельствами себе на пользу и выставить любую гипотезу в наилучшем свете». Ситуация, кажется, вышла из-под контроля, и словесная перепалка настолько раскалилась, «что Кант ушел, кипя от злости, и практически нагрубил директору банка Руфману». Даже Гиппель, хороший друг Канта, «поразился и не был этим особенно доволен»[1245]. Гиппель имел право расстроиться – именно у него проходил этот обед. Гаман воспользовался этим случаем, чтобы охарактеризовать Канта так:
Кант – это человек как великого таланта, так и добрых и благородных моральных установок
Это происшествие показывает, насколько Кант был предан памяти покойного друга. Видно также, что он вовсе не был бесчувственным, хорошо отрегулированным механизмом, каким его выставят позже. Он жил не механической жизнью. Гаман, который, безусловно, хорошо об этом знал, сообщает, что по своей природе Кант был страстным и импульсивным – как в том, как он жил, так и в том, как философствовал. Регулярность, с которой он жил свою жизнь, далась ему нелегко. Это было тяжелое достижение. То же самое можно сказать и о его философии.
Говорить, что «проблема Канта» заключалась в том, что он был «диким и интеллектуально безответственным спорщиком», чья «врожденная склонность к этому должна была усилиться благодаря интеллектуальной изоляции Кёнигсберга, которая берегла его от серьезной критики», – явное преувеличение[1247]. Во-первых, Кёнигсберг не находился в интеллектуальной изоляции, а во-вторых, Кант спорил не так уж плохо. Зрелый Кант был не более диким мыслителем, чем любой другой философ. Но начинал он как дикий мыслитель. Его критическая философия – такой же результат самодисциплины, как и его моральный характер. И даже более того, она поднимала по меньшей мере «множество увлекательных вопросов»[1248]. Гаман говорил, что «провел много тяжелых боев с Кантом» и временами «был явно несправедлив к нему» и, возможно, даже в чем-то обидел. Но «вопреки всему он всегда оставался моим другом»[1249]. В дружбе Кант мог абстрагироваться от различий в философских рассуждениях, и другом он был верным. То, что спор с Гердером закончился ожесточенной враждой, было, вероятно, не его выбором. Кант гордился своими достижениями, и на него повлияла его с трудом заработанная слава как автора. Если верить Гаману, то «его гордость [была] самой невинной в мире»[1250]. Гордость Гердера была не столь невинна, как показывают некоторые его скверные замечания о Канте.
