Кант. Биография полностью

Теория предустановленной гармонии в самой строгой ее форме была неприемлема для Кнутцена и других пиетистов в Кёнигсберге по теологическим причинам. Им казалось, что она вступает в противоречие с верой в свободу воли и ведет к полному детерминизму и фатализму. Таким образом, хотя Кнутцен использует слово «монада», его монады отличаются от монад Лейбница. Они характеризуются «интеллектом и свободной волей» (intellectu et libera voluntate) и совершенно нематериальны. Кнутцен открыто отвергает теорию Лейбница о том, что монады отражают вселенную и что они суть субстанциальные единства, из которых состоят все вещи. Для него substantia simplex sive monas (простая субстанция, или монада) тождественна Spiritus, или уму. Кант, принимая теорию «всеобщей гармонии и порядка» Лейбница, таким образом, выступает за неприемлемую для Кнутцена и пиетистов позицию. В каком-то смысле его позиция в «Мыслях об истинной оценке живых сил» так же близка позициям Марквардта и Раппольта (и даже Фишера), как и позиции пиетистов. Ни Кнутцен, ни кто-либо еще в пиетистской фракции не придерживался настолько широких взглядов, чтобы пропустить такое отклонение от «партийной линии», даже если бы они могли простить колкость о легком замешательстве некоего «проницательного автора». Одно дело – использовать вольфианские принципы, и совсем другое – принять теорию предустановленной гармонии.

Таким образом, книгу можно рассматривать как акт неповиновения. Кант отрицает один из главных постулатов своего учителя. Это выражение его «настроя против пиетизма», и оно не могло пройти мимо пристального внимания пиетистов. Это, вероятно, отчасти объясняет, почему текст не мог стать диссертацией и почему Кант думал, что ему нужно уехать из Кёнигсберга.

Процесс, который привел к этому разрыву, начался уже в 1744 году. Одну из причин, почему ему потребовалось так много времени, чтобы уехать, можно найти в важном событии в личной жизни Канта. 1744 год был знаменателен не только из-за спора вокруг Фишера и кометы Кнутцена. В конце этого года серьезно заболел отец Канта, с ним случился удар, который привел к его смерти «от полного изнеможения» через полтора года, 24 марта 1746 года[348]. Это радикально изменило жизнь Канта. Его старшей сестре было 25, двум младшим сестрам – 17 и 14, а младшему брату – всего 9 лет. Похоже, что две сестры уже покинули дом и работали где-то в других хозяйствах, и только самая младшая сестра и брат оставались дома. Кант, как старший сын, теперь отвечал за всю семью. Сестра, вероятно, достаточно сносно могла позаботиться об отце и брате, прибегая к помощи старших сестер и родственников. И тем не менее, часть работы выпала на долю Канта, и он уже не мог так свободно учиться, как раньше. Кант, должно быть, ответственно подошел к своему долгу. В «Метафизике нравов» он приводит пример человека, который отказывается от запланированного им развлечения «без колебаний, хотя и весьма неохотно, при мысли том, что он в таком случае не выполнит какой-то служебный долг или не сможет позаботиться о больном отце», и поступив так, доказывает в высшей степени свою свободу[349]. Этот пример не был выдумкой[350]. Канту, должно быть, приходилось проводить значительное время дома с семьей в 1745 году, и вполне вероятно, что он написал большую часть «Мыслей об истинной оценке» именно в этот период, когда не мог постоянно посещать лекции и чтения. Как бы то ни было, он представил книгу цензору только в летний семестр 1746 года, то есть уже после смерти отца[351].

Кант уехал из Кёнигсберга вскоре после августа 1748 года[352]. Значительную часть двух лет между смертью отца и отъездом наверняка заняли хлопоты по поводу имения. Как позже в одном из писем говорил сам Кант: после того, как все долги были уплачены, осталось не так уж много. И все же наверняка нужно было время, чтобы продать дом, инструменты и оборудование отца, позаботиться о брате и сестрах. Какими бы мотивами не руководствовался Кант, уезжая из Кёнигсберга, он не мог уехать, пока эти вопросы не были улажены. В этот период (в 1747 году) Кант внес в книгу ряд исправлений и написал посвящение Иоганну Кристофу Болиусу (1703–1785), преподавателю медицины в Кёнигсбергском университете. Он жил по крайней мере часть времени у другого студента, который ему помогал – как и его дядя. Впрочем, после того как семейные дела были улажены, в Кёнигсберге его почти ничего не держало, тем более что он не видел возможности карьерного продвижения в университете.

Книгу заметили. Вышло несколько рецензий[353]. Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) написал на нее ироническую эпиграмму:

В антропологии Кант отмечает следующее: