В 30-х и 40-х годах, когда правительство решило изменить быт русского еврейства путем законодательства и принудительного просвещения, традиционным устоям еврейской жизни стала угрожать опасность. Сказались и веяния Запада. В Россию проникала пропаганда немецкого философа М. Мендельсона о необходимости реформировать уклад еврейской жизни. Это движение „гаскала" (просвещение) было в глазах русских евреев чем-то революционным, а потому — недопустимым. Но жизнь брала свое. Корпевшие над Талмудом юноши стали тайком изучать русский язык. Молодежь прятала „запрещенные” книжки и читала их, когда не было посторонних. Из этих книжек она узнавала, что где-то живет огромный мир, которому нет дела до решения талмудических вопросов, вроде того, можно ли употребить яйцо, снесенное курицей в субботу?; можно ли употребить посуду, в которой варилось мясо, если в нее попала капля молока?; действителен ли развод между супругами, если в писаном тексте развода испорчена хотя бы одна буква? и тысяча подобных им .важных” вопросов. Молодежь уже не могли пленять вопросы Талмуда и хитросплетения ответов его комментаторов.
Те редкие одиночки, которые выделялись из общего уровня невежества и фанатизма и шли наперекор установленному образу жизни, подвергались преследованиям. Но, критикуя все отсталое и ненужное, они все же избегали нарушать установленные каноны. Не хватало силы воли и последовательности устраивать жизнь по-своему или дать своим детям правильное воспитание, готовить их к практической жизни. Таким натурам дали эпитет „апикойрес” („эпикуреец”), хотя они и не наслаждались благами жизни. Еврейские „эпикурейцы” 19-го века питались хлебом и луком, молились, соблюдали как аскеты все обряды и постились, когда того предписывала религия, но достаточно было высказать хоть малейшее сомнение относительно Талмуда, чтобы навлечь на себя подозрение. А это грозило весьма неприятными последствиями.
/
Для немногочисленных передовых евреев, прогрессивно настроенных, было очевидно, что очистить тяжелую, удушливую атмосферу возможно лишь с уничтожением грани, отделявшей еврейство от умственной жизни окружающего его человечества, что необходимо устранить уродливые явления его жизни путем просвещения и обновления быта. В некоторых крупных центрах черты оседлости начинают появляться кружки интеллигентов, поддерживающие между собой связь. В тридцатых годах один из виднейших деятелей просветительного движения в России И.Б. Левензон вырабатывает план преобразования быта русских евреев, который и является программой деятельности прогрессистов.
В крепости сплоченной еврейской жизни начинает появляться брешь. Распространение просвещения и другие причины кладут конец пресловутой замкнутости и обособленности евреев. В то время в губерниях черты оседлости процветали питейно-акцизные отку-пы, в -которых служащими в подавляющем большинстве были евреи. Акцизный откуп подвинул дело образования и усвоения русского языка быстрее, чем все принудительные и дорогостоящие меры правительства.
По характеру своей работы служащие откупа бражничали с русскими чиновниками. Служба приучала к чванству, высокомерию, происходит ослабление нравственных устоев. Полуграмотные „акциз-ники" низших рангов, одевшись в пиджаки, считали себя важными персонами; они стали вести себя разнузданно в еврейских местечках, где некоторая часть населения находилась от них в зависимости. Общественное мнение ничего не могло предпринять против еврейских „носителей культуры”, так как служащим откупа покровительствовали власти. К этим нарушителям традиций впоследствии присоединились еще и служащие контор строившихся железных дорог. Патриархальный еврейский уклад жизни был основательно поколеблен.
ПОДГОТОВКА УКАЗА О ЕВРЕЙСКОЙ РЕКРУТЧИНЕ. ВОСПОМИНАНИЯ ЧИНОВНИКОВ
С первых же дней после вступления на престол, Николаем I овладела мысль о „преобразовании евреев”. Его личное неприязненное к ним отношение искало такие пути, которые привели бы к растворению еврейской нации среди православного населения. Царь полагал, что такой мерой, в первую очередь, было бы привлечение евреев к личному отбыванию воинской повинности, и эту свою идею Николай I объявил министру внутренних дел в 1826 году.
