В своем рассказе „Владычный суд”, который в сущности является былью, воспоминанием, писатель Н. С. Лесков повествует об одном эпизоде с „охотником”. Случилось это в 1852 году, когда писатель, еще очень молодой человек, служил делопроизводителем в канцелярии рекрутского присутствия в Киеве.
Однажды вечером, когда Лесков просматривал поступившие в канцелярию жалобы, ему попался в руки измятый листок грубой бумаги. Приступив к чтению этой жалобы, он убедился в том, что трудно понять смысл изложенного дела: слова составлены были из польских и русских букв; попадались и еврейские знаки и даже целые слова. Тут было смешение титулов и чинов; упоминалось имя председателя присутствия, и „обер-преподобие”, и „увей, кто в Бога вируе”. Проситель жаловался всем властям и в такой путаной форме , в таких малопонятных выражениях, что трудно было добраться до смысла. От этой скомканной бумажки веяло самым непосредственным горем, которого нельзя было не заметить, а нелепость изложения еще более оттеняла невыразимое отчаяние.
Смысл жалобы состоял в следующем.
!
I
Податель ее интролигатор, то есть переплетчик по роду своей работы имел возможность читать много разнообразных книг, а потому „посядал много науки в премудрость божаго слова пообширного рассуждения”. За такое „обширное рассуждение” он попал в немилость у кагала, который и отомстил по-своему. Ночью катальные верховоды напали на домик переплетчика, забрали его десятилетнего сына и привезли в прием для сдачи в кантонисты. Интролигатор-пере-плетчик представил „присяжное разыскание”, то есть свидетелей, утверждавших, что его сыну всего лишь семь лет, но кагал в свою очередь представил другое „присяжное разыскание” о том, что мальчику уже минуло двенадцать. Интролигатор предчувствовал, что кагал сильнее его и, не надеясь восторжествовать в этой борьбе, отчаянно умолял воинское присутствие подождать „только один день” с принятием его сына. Далее он писал, что нанял „охотника” и везет его к сдаче, а просьбу эту посылает „в уперед по почте”.
Просьбу интролигатора было невозможно удовлетворить. Его самого и наемника в Киеве еще не было, а мальчик уже привезен и назавтра назначен к освидетельствованию. Было ясно, что если сынишку интролигатора признают здоровым, то по „наружному виду” его зачислят в кантонисты тем более, что прием заканчивался, а недобор мальчиков был большой.
Не будучи в состоянии помочь просителю, Лесков отложил жалобу в сторону, но из головы у него не выходил этот бедный начитанный переплетчик. Ему все представлялось, как тот прилетит сюда завтра со своим „обширным рассуждением”, а его дитя будет уже в казарме, куда так легко попасть, но откуда выбраться трудно.
— И все мне становилось жальче и жальче этого бедного жида, — продолжает автор, - в просьбе которого так неожиданно встречалось его „широкое образование”, за которым мне тут чувствовалась целая старая история, которая вечно нова в жестоковыйном еврействе. Не должно ли было это просто значить, что человек, имевший от природы добрую совесть, немножко пораздвинул свой умственный кругозор и, не изменяя вере отцов своих, попытался иметь свое мнение о духе закона, скрываемом буквою, — стал больше заботиться об очищении своего сердца.
И вот дело готово: он „опасный вольнодумец”, которого Талмудизм стремится разорить, уничтожить и стереть с лица земли. Если бы этот человек был богат, совсем позабыл Егову и не думал о Его заповедях, но не вредил фарисейской лжепра-ведности — это было бы ничего, — его бы терпели и даже уважали бы и защищали; но у него явилась какая-то ШИРЬ, какая-то свобода духа. Вот этого подзаконное жидовство стерпеть не может, и восемнадцать столетий еще не изменили этой старой истории5.
Лескову стало жаль интролигатора и он решил помочь ему. Он хотел было ходатайствовать перед флигель-адъютантом — чиновником, посланным из Петербурга для наблюдения за набором — об отсрочке на один день освидетельствование мальчика. Однако дело это осложнилось такими роковыми случайностями, что спасти мальчика могло разве только чудо...
(
[
Вечером того же дня, когда после закрытия присутствия (при огне рекрутов не осматривали) начиналась подготовительная канцелярская работа к следующему дню, Лесков сидел в комнате, Смежной с канцелярским залом, и просматривал бумаги. До него вдруг донесся шум. Случалось и раньше, что молодые чиновники затевали свалку, резвились. На этот раз шум вдруг резко прекратился, орава куда-то отхлынула, и канцелярия как будто сразу опустела. Заинтригованный, он взял свечу, пошел к выходу на лестницу, посмотреть, что случилось, и ему представилась следующая картина. На просторной террасе столпившиеся чиновники наседали на плечи друг другу и смотрели в середину образованного ими круга, откуда чей-то задыхающийся голос вопил скверным жидовским языком:
