Какой-то подмастерье-портной за разные незаконные проделки был выслан из Киева. Шатаясь из города в город, он попался интролигатору, когда тот вел борьбу за незаконно взятого у него ребенка. Бывший подмастерье согласился стать „охотником” за 400 рублей, но с тем условием, чтобы в акте о найме было указано только 100 рублей, а остальные 300 были ему немедленно выданы без их оформления. Интролигатор, будучи в отчаянном положении, не спорил с наемником, согласился на его условия, и сделка состоялась. Интролигатор, чтобы достать необходимые ему деньги,продал за 200 рублей свой „домишко и всю худобу”, то есть все, чем владел, и за 300 рублей обязался кабальной записью работать продолжительное время на одного богатого издателя. После сделки интролигатор отправил по почте свою просьбу, о которой выше упоминалось, в воинское присутствие, а сам с бумагами и наемником поспешил в Киев. В дороге мошенник улизнул, укатил один в Киев с намерением там креститься. Дело в том, что с переходом в православие акт о найме в „охотники” аннулировался сам собою, потому что заменить еврея-рекрута мог только еврей и ни в коем случае кто-либо другой национальности. Неуказанные в акте 300 рублей мошенник присвоил бы себе, и для интро-лигатора это означало бы, что у него пропали и деньги, и сын, ради которого он закабалил себя и продал все, чем владел.
Продолжая свой бессвязный рассказ, интролигатор поведал далее, как он долго искал своего наемника по всем постоялым дворам Белой Церкви, где по дороге в Киев они остановились на отдых. На эти поиски ушел целый день, беглец же не терял время зря. Когда же, наконец, наемщик напал на след плута, тот уже скрывался где-то в Киеве.
Самое бестолковое изложение всех этих обстоятельств было, однако, достаточно для Лескова, чтобы понять безвыходное положение рассказчика и всю невозможность помочь ему. Было также ясно, что плут задумал разорить еврея своим крещением, которое было бы только профанацией купели. Но как обличить и доказать его преступное кощунство? Крещеный еврей пользовался особенным покровительством закона и, вдобавок, на его стороне было духовенство и влиятельные лица, радевшие о православии. Скрываясь в Киеве, подмастерье написал жалостное письмо одной весьма известной в городе патронессе и изложил невзгоды, которым он будто бы подвергался со стороны кагала. Не будучи больше в силах терпеть гонения, он дошел до такой степени, что решил идти в рекруты. Но, писал он далее, его вдруг озарила мысль: он вспомнил о благодеяниях, какие являют „высокие христиане” желающим „идти к истинной крещеной вере”, а потому хочет перейти в православие. Если ему удастся бежать от катальных сдатчиков, то явится в Киев и просит как можно скорее окрестить его.
Этого было вполне достаточно: патронесса хлопотала за проходимца, и дело с крещением было улажено. Когда обезумевший интролигатор прибыл в Киев и еще не знал где искать беглеца, тот уже отдыхал в теплой келье одного из иноков лавры, которому было поручено приготовить его к святому крещению.
Интролигатор, сообщавший мне всю эту курьезную историю среди прерывавших его воплей и стонов, рассказывал и о том, как он разузнал, где теперь находится его „злодей”, рассказывал и о том, где и сколько он роздал „грошей” мирянам и не-мирянам; как он раз „ледви не утоп на Глыбочице”, раз „лед-ви не сгорел” в лаврской хлебопекарне, в которую проник Бог ведает каким способом. И все это было до крайности образно, живо, интересно и в одно и то же время и невыразимо трогательно и уморительно смешно, и даже трудно сказать — более смешно или более трогательно.
Однако ни у меня, сидевшего за столом, перед которым жалостно выл, метался и рвал на себе свои лохмотья и волосы этот интролигатор, ни у глядевших на него в растворенные двери чиновников не было охоты над ним смеяться. Все мы, при всем нашем навыке к подобного рода горестям и мукам, казалось, были поражены страшным ужасом этого неистового страдания, вызвавшего у бедняка даже кровавый пот.
— Да, эта вонючая сукровичная влага, которой была пропитана рыхлая обертка поданных им мне бумаг и которой смердели все эти „документы”, была ни что иное, как кровавый пот, который я в этот единственный раз в моей жизни видел своими глазами на человеке. По мере того, как этот „ледви не утопший и ледви не сгоревший”, худой, изнеможенный жид размерзался и размокал в теплой комнате, его лоб с прилипшими к нему мокрыми волосами, его скорченные, как бы судорожно теребившие свои лохмотья, руки и особенно обнажившаяся из-под разорванного лапсердака грудь, — все это было точно покрыто тонкими ссадинами, из которых, как клюквенный сок сквозь частую кисею, проступала и сочилась мелкими росистыми каплями красная влага... Это видеть ужасно!
