— Он до безумия измучен, владыка, и... удивительно, как еще держится, — поддержал тут Друкарт.
Митрополит вздохнул и сказал:
— Не достоин он крещения... отослать его в прием,
— и тут же повернулся и ушел в свои покои.
Апелляции, на этот владычный суд не было. „Недостойного” крещения хитреца привели в прием и забрили, а ребенка отдали его отцу. Их счастью и радости не было конца; забритый же наемник после приема окрестился: он не захотел потерять хорошей крестной матери и тех тридцати рублей, которые тогда давали каждому новокрещенцу-еврею.
ЛОВЦЫ, РАСПРАВА С ДОНОСЧИКАМИ
Достать „охотника” было очень трудно. Не всякий желавший нанимать располагал сотнями рублей. Еще больше трудностей представлял закон об .охотниках”, предвидевший много условий и ограничений при найме. А доставлять определенное количество рекрутов надо было. Тогда кагалы стали создавать специальные шайки из так называемых ловцов, которые разыскивали спрятавшихся в окрестностях городов и местечек. Они устраивали ночные облавы, врывались в дома и силой вырывали из рук родителей мальчиков, предназначенных кагалом в кантонисты. Схваченных запирали в особую катальную тюрьму, где до освидетельствования в воинскрм присутствии мальчиков содержали попарно скованными для предупреждения побега. Ловцы охраняли молодых пленников.
О ловцах и их жестокости говорили с содроганием, создавали страшные образы, которыми пугали детей. От слова „ловцы” трепетали юноши, это слово повергало в ужас, и все существо обуял смертельный страх. Немало страшных рассказов распространялось об этом биче еврейской жизни и служило неистощимым запасом бесед женщин в длинные зимние вечера. Страх, что вот-вот из твоих объятий вырвут твое дитя, поведут далеко и предадут на мучения и терзания, затмил все другие невзгоды еврейской жизни...
В ловцы брали грубых, жестоких людей и, как правило, большой физической силы. От них нельзя было откупиться, они не знали жалости и были беспощадны. На них не было ни суда, ни расправы. Любые попытки обреченных сопротивляться им всегда кончались победой ловцов и жестоким избиением пойманных.
Ловцы шли на разные уловки и там, где не могли действовать силой, они заманивали своих жертв хитростью.
Вот в центре города едет повозка, запряженная парой резвых лошадей. Два седока, как будто приехавшие издалека, спрашивают у мальчика на улице адрес какого-нибудь всем известного в городе человека. Мальчик охотно берется показать почтенным на вид евреям дом богача. Он садится в повозку, подъезжают к указанному мальчиком дому, но повозка не останавливается; кучер ударяет по лошадям, те мчатся дальше, заезжают в чащу леса, где связанного по рукам и ногам мальчика прячут, чтобы попозже, когда стемнеет, вывезти из города.
Пряником или копейкой выманивали мальчиков из хедера; юношей, корпевших в синагоге над Талмудом, — обещанием устроить учителем в доме богатого деревенского еврея-арендатора.
Впрочем, для наивных, голодных и одиноких еши-ботников не надо было больших ухищрений, чтобы вскружить им голову обещанием лучшей жизни, выманить их и увезти связанных.
Ловцы выслеживали также дома редких христиан, которые прятали у себя мальчиков знакомых им евреев, с которыми они вели торговые дела. Под разными предлогами ловцы являлись в такие дома, выдавая себя за посланцев родителей скрывающегося
мальчика для передачи ему известия от своих. Знание домашних дел, уклада жизни и других семейных обстоятельств намеченной жертвы, снимало с ловцов подозрение. Доверчивые хозяева и мальчик попадались на удочку; он уходил с ними выполнять мнимое поручение родителей, а там дальше стояли наготове запряженные лошади, которые вихрем увозили жертву в катальную тюрьму или прямо в воинское присутствие, если это случалось во время „приема”. Особенно свирепствовали ловцы после обнародования указа о пойманниках. Наемные хищники рыскали по большим дорогам, захватывали попадавшихся им евреев, не обращая внимания на возраст и состояние, на детей и взрослых, холостых и семейных и увозили в города, где пойманных продавали за деньги тем семействам, которые должны были поставлять рекрутов.
Вот что рассказывает очевидец, наблюдавший за „работой” ловцов.
