Однажды после ночевки на утренней перекличке не досчитались одного рекрута. Удачное исчезновение одного соблазнило и другого. Это взбесило Меренцо-ва, и он, с согласия городничего, выстроил на площади возле синагоги партию и передрал каждого десятого мальчика за то, что плохо караулили друг друга. Потом Меренцов во всеуслышание объявил, что пока беглец не будет найден, не выступит из города и будет наказывать всех по 3 раза в день. Эта угроза поразила еврейское население, которое из жалости к детям заплатило ему 100 рублей за отмену наказания. Беглеца нашли и его так изрубили розгами в присутствии всей партии, что никому больше не приходила даже мысль о побеге.
Прошло несколько дней. Партия остановилась на дневку уже в другом местечке. Вдруг последовало приказание собраться на площади для экзекуции и тоже за побег какого-то кантониста. Эту весть поспешили передать населению с добавлением о том, что добрые евреи уже спасли раз от розог. Дети умоляли спасти их и на сей раз.
В назначенный час возле квартиры, занимаемой Меренцовым, лежала куча розог. Мальчики стояли в строю, понурив головы. Меренцов кричал, распоряжался, а солдаты расправляли прутья. В это время к партионному протолкнулся еврей, шепнул ему что-то на ухо. Его благородие тут же объявил, что сейчас он занят, экзекуцию пока откладывает и с виновными рассчитается на следующее утро.
На самом деле никто из кантонистов не пропал, но Меренцов вошел во вкус и в каждом местечке устраивал тревогу, чтобы содрать с кагала. Не обходилось без торга: давали 50, а поручик требовал 100 рублей.
Когда минули черту еврейской оседлости и партия вступала в губернии, населенные одними русскими, Меренцов запрещал мальчикам молиться. Выгода от содержания около трехсот мальчиков постепенно уменьшалась, крестьяне требовали за все плату. „Жи-денятам”, „христопродавцам” не только ничего не дарили съестного, но не давали ни чашек, ни ложек, чтобы ,,не опоганить посуду”... Меренцов выдавал по 10 копеек, а со счету сбрасывал по рублю, но никто не смел возражать.
Доставалось от Меренцова и конвойным за неряшливость рекрутов и за заболевания. Дети изнемогали от лишений и голода, а тут приближались смотры, когда нужно было показать товар лицом. В каждом городе партию таскали к гарнизонным начальникам, те тщательно ревизовали казенное имущество кантонистов, поднимали шум, если чего-либо недоставало и хотели содрать побольше денег с самого Меренцова.
На последнем переходе всех мальчиков выстроили, выпарили в бане, привели в надлежащий порядок.
— Подтянуться хорошенько, держаться бодрей, глядеть веселей, откликнуться громче! — приказывал Меренцов. — Завтра конец нашей дороге. Претенезий, помните, никаких не заявлять, не то дальше потащу, пороть заставлю, голодом морить буду вас, пархатых.
Вступая фронтом в город, где находилась кантонистская школа, мальчики, по приказанию Меренцова, распевали во все горло забавные еврейские песни... Этой издевкой поручик заканчивал свою гнусную роль, которую он играл всегда, когда сопровождал в Казань партии еврейских кантонистов.
ВОСПОМИНАНИЯ
Пугливые и безропотные еврейские мальчики молча страдали и погибали в дороге, пока они в течение долгих месяцев добирались до места назначения, за тысячи верст от местечек, где они родились и провели свои юные годы. Иногда же отчаяние заставляло их совершать поступки, которые можно было бы назвать бунтом, возмущением, хотя эти понятия не были им знакомы.
...Конец 1852 года. По бескрайним просторам Сибири бредет партия мальчиков, направляясь в Тобольскую кантонистскую школу. Среди них находится и 8-летний Шпигель. Правда, его поймали еще в 1851 году, но выкупили и спрятали. Затем поймали вторично, но деньги уже не помогли. Из местечек и городов их свыше двухсот собрали в Житомир, откуда, провожаемых всем городом, направили в Москву. В Москву, вспоминает Шпигель, партия прибыла зимою в трескучие морозы. 225 малышей поместили в холодных казармах с грязными нарами. Обед давали в чашах-полубочках, в каких дают корм скотине. Через 6—7 дней погнали дальше. На остановках русское население, которому за кормление кантонистов в дороге платили по 12 копеек в день с человека, не желало их кормить; не желало еще и потому, что это были нехристи. Дети встревожились. Они были изнурены, напуганы, русского языка не знали. Конвойные били их за каждую мелочь, отбирали вещи и те немногие деньги, которые были у мальчиков, и пропивали.
В одном селении при входе в отведенные квартиры, их встречали словами: „жиденята, нехристи”. Дети в испуге выбежали обратно на улицу. Партионного офицера с ними не было: он остался в Москве у знакомых, а конвойные солдаты были заняты в кабаках. Ребята решили вернуться в Москву. Они знали, что там есть группа евреев из Славуты, которых прогнали сквозь строй за то, что они будто бы в своих молитвенниках напечатали что-то против православия.
