Страшны были кантонистские школы, но не была ли страшнее для детей участь работника в глухомани, в заброшенных деревнях далекого Севера? Инстинктивно чувствовали они, что полудикие и жестокие северяне превратят их в бессловесных рабов для тяжелой, непосильной работы, и это вызывало у детей содрогание.
Дело в том, что нехватка мест в школах и соображения экономического характера заставляли военное ведомство размещать кантонистов по деревням, преимущественно северных областей страны. Там они находились у хозяев, всецело от них зависели и само собою понятно, что за пропитание мальчики должны были на них работать.
К прибытию партии малолетних, предназначенных для раздачи, начальство собирало крестьян из самых отдаленных округов. Восьмилетних и девятилетних „сыновей” выстраивали в шеренгу. Прибывшие крестьяне ходили по фронту, присматривались к ним, к их физическим качествам, ощупывали, заставляли пройтись, побегать. Осмотр был похож на то, как это делали барышники на базарах, покупая лошадей и волов. От дарового работника, пастуха, никто не отказывался. Не обходилось в таких случаях без драки. Крестьян понаехало всегда больше, чем было раздаваемых кантонистов. Кому не доставалось мальчика, тот пытался отбирать силой будущего работника у своего собрата. Начальство заставляло разбирать и евреев, но „нехристей” брали неохотно и в последнюю очередь. Детям было страшно. Недаром же крестьяне спорят из-за них; они знали, что их закабалят, что существование будет тяжелым и беспросветным. Дети плакали, вырывались из рук. Тогда крестьяне поснимали с себя пояса-ремни, одним концом перевязали руки детей, а за другой конец, держась обеими руками, тащили каждый своего невольника к подводе. Дети прощались между собой, обнимались, рыдали, как если бы шли на смерть. Они были унижены и сознавали свое безвыходное положение.
Приехав в дом хозяина в глухие деревни, иногда верст за двести-триста от города, новоиспеченные „отцы” одевали их в оборванные обноски. Хозяева обходились с мальчиками безжалостно, превращали их в рабов. Квартирантов жиденят помещали в сенях, предбанниках. Есть давали остатки скудной хозяйской пищи из собачьих плошек. Хозяйской кружкой нельзя было пользоваться, и пили они из корыт и помойных ведер. В трескучие морозы в одних шине-лишках посылали с разными поручениями за 15—20 верст. Коченели от стужи, отмораживали пальцы, уши — и их же за это наказывали. Детская резвость и веселость исчезали. Они стали задумчивы и сосредоточены. Повинуясь палке, мальчики работали без передышки, из последних сил, делали все, что им приказывали. Время, а еще более побои сделали свое, и они вконец тупели.
Ерухима взяли ловцы, когда ему было 10 лет. Случилось это в первый вечер пасхи. Семья сидела за праздничным столом. В момент, когда глава семьи произнес торжественные слова молитвы, обращенные к пророку Илье, Ерухим, как того требует обычай, открыл дверь, как символ приглашения пророку, являющемуся в дом для благословения. Но вместо незримого пророка Ильи в комнату ворвались зримые ловцы, терпеливо ожидавшие этого момента...
Оставим в стороне то, что произошло в тот страшный вечер, а также последующие мытарства Ерухима. Он попал как работник в дом к крестьянину в глухомань далекого севера. Вместе с Ерухимом в том же селе очутились и два других мальчика — Лейба и Беня.
...Мой хозяин, за которым я следовал, был коренастый мужик с грубым, угрюмым лицом. Его косые маленькие глаза осматривали меня ежеминутно и страшно пугали. Двор, в который я вступил, был обнесен плетнем. Навстречу нам бросилась целая свора громадных косматых псов. Они попробовали приласкаться к хозяину, прыгали к нему на грудь, но, получив несколько чувствительных пинков ногой, отстали от него и набросились на меня. В одну минуту полы моей казенной шинели были изорваны. Если бы хозяин не разогнал этих чудовищ, то они и самого меня изорвали бы в куски.
— Ты чего не обороняешься сам? — обратился ко мне хозяин.
— Боюсь, — прошептал я, заплакав.
Хозяин как-то странно посмотрел на меня сбоку. Мы вошли в избу. Она была большая. Маленькие оконца едва пропускали дневной свет. Земляной пол был покрыт толстым слоем грязи, нечистотами и глубоко изрыт двумя жеребятами и тремя телятами, бегавшими взапуски. Разная птица, переполошенная этой беготней, подымалась с земли и перелетала в безопасные углы. Старая баба работала у ткацкого станка, другая, молодая, толкла что-то в ступе. На широких полатях горланило несколько детей. Оттуда выглядывала седая старческая голова с желтым страшным лицом.
Переступив порог, хозяин снял шапку, помолился на образа и обратился к старику:
— Отбил работника, тятя. Из рук, шельмецы, вырывали, да я ухитрился уладить. Мне достался.
— Ты чего, малец, на образа не кланяешься? — прошамкал старик.
— Нешто христианин он, — оправдал меня хозяин.
— А што ж он такое?
— Стало быть из жидов.
Старик осенил себя крестным знамением. Бабы и дети злобно на меня посмотрели.
— А для че ублюдка в избу взял? — спросила старуха, сверкнув глазами на хозяина.
