— Подь, Сильвестр, отдай назад, — посоветовал старик, — а то , што с ним сделаешь?
— Попривыкнет, прок будет, в степь сгодится. Дело ему найду.
— Чего стоишь, как чурбан? Разденься, кажись, не в гости пришел, — приказал хозяин, — и сапоги сними, чего даром топтать!
Я очутился босиком. Жидкая грязь земляного пола залезла между пальцев ног. Я вздрогнул от неприятного, непривычного ощущения.
— Кличут тебя как? — спросил старик.
— Его кличут Ерухим. Это по-жидовски. Окрестим его Ерохой или Ярошкой, — решил Сильвестр.
Скоро сели обедать. Мне подали особо, в разбитом черепке, какую-то мутную, пресную жидкость и ломоть отру бистого, липкого хлеба. От первой ложки меня стошнило, но сильный голод заставил кушать.
Когда после обеда хозяин приказал мне принести из хлева сухой соломы для свежей настилки в его промокшие сапоги, у меня сердце забилось от тревоги. Я боялся страшных собак, чуть не разорвавших меня час назад. А все-таки идти необходимо было. Для большей безопасности моих ног, я начал обувать сапоги, но хозяин прикрикнул на меня.
— Чего обуваешься? Тут рукой подать.
Весь дрожа от страха, я вышел, но в сенях остановился. Я осторожно высунул голову за дверь, осматривая двор. Проклятые собаки тотчас заметили меня и устремились к сеням целой стаей со страшным лаем. Я стремглав пустился в избу.
— Псов спужался? — спросил хозяин. — Палагея, налей помоев псам, пусть Ярошка вынесет, подаст и познакомится, — приказал хозяин молодой бабе.
— Чего балуешь ублюдка? — заметил старый. — Нетто так не обойдется? Псы разумнее его: узнают, што тутошний и сами лаять перестанут.
Я вынес целую лохань пойла псам. Хозяин вышел со мною. Я тайком захватил краюху хлеба и несколько кусков мякоти. При виде пойла собаки не трогали меня, а только посматривали на лохань, подпрыгивая и вертя хвостами. Я поставил лохань. Собаки с жадностью бросились на помои, а хозяин, познакомив меня с кличкой каждой собаки, ушел, приказав мне остаться с ними. Когда лохань была опорожнена и облизана, некоторые из собак опять начали косо посматривать на меня, рыча и скаля зубы. Чтобы задобрить недовольных, я достал хлеб из кармана и по кусочкам начал швырять то одной, то другой.
Я радовался быстрой дружбе с ними. Одна из самых страшных собачищ лизнула мне руку, а другая потерлась у моих ног. Я был рад этим ласкам до умиления, но радость эта была внезапно прервана. Когда я швырнул последний кусок хлеба, я получил такую затрещину, что едва устоял на ногах, и злой голос старухи оглушил меня:
— Я те, дьявол, научу таскать святой хлеб из избы и псам кидать! Я те самого псам отдам.
Хозяин с ворохом соломы подошел на эту сцену. Узнав, в чем я провинился, он ругнул меня и погрозил кулаком.
— Ты никак воровать, малец? Стерегись, я баловать не охоч.
Неприветливо было мое вступление в новую жизнь. Мне не дали раздумывать долго, а поставили к ступе, где я работал до самого вечера без роздыха, молча. Поевши липкого хлеба с солью и запив водою, я улегся на каких-то тряпьях, на мокрой земле, прикрывшись казенной шинелишкой.
Вслед за первым скверным днем потянулся целый длинный ряд подобных дней. Я выполнял домашние работы, меня ставили к ткацкому станку, к ступе. Я мыл горшки, носил воду, рубил тонкие дрова, подметал, нянчил детей, кормил собак и свиней. Я никогда не наедался досыта, не высыпался вдоволь. Я зарос шерстью, ногти мои выросли на полвершка и причиняли мне боль. Тело мое под грязной, как земля, рубашонкой вечно зудилось, и я, как грязное животное, постоянно тер спину у стен и косяков. Я совсем одичал. Хотя я был очень тих и послушен, но, тем не менее, старик и старуха вечно толкали, ругали меня и вообще со мною обращались как с паршивым щенком. Хозяина по целым дня не было дома. Жена хозяина и девка, сестра его, мучили меня гораздо менее других. Они украдкой и то изредка, подсовывали мне лишнюю краюху хлеба. Одни дети не гнушались меня. Собаки меня очень любили. О моих товарищах Лейбе и Бене я ничего не знал. Я их ни разу не видел и не встречал. Да и где мог я с ними встретиться, когда меня не выпускали со двора?
Когда снег совсем растаял и выглянула первая травка, участь моя изменилась к лучшему. Мне поручили пасти коров, овец и свиней. До зари я, бывало, отправляюсь с моим маленьким стадом и с десятком умных собак, которые охраняли стадо. Я был доволен своей судьбой. Взобравшись на гору, я водил свое стадо целый день у окраин леса. Тут я был свободен, не слышал брани, не переносил побоев. Мне давали с собою хлеб, соль, крупу или пшено. Разведя где-нибудь в ложбине огонь из сухих ветвей, я варил себе постную похлебку. Я отыскивал сладких грибов и иногда решался выдоить немножко молока и добавить его в суп. Это было праздником для меня. В лесу водились волки, но я их не боялся. Мои громадные собаки имели силу и отвагу волкодавов. Мое стадо жирело, и хозяин был мною доволен, а прочие члены семьи сделались тоже ласковее с тех пор, как я перестал торчать целые дни перед их глазами. Я купался часто в горном ручье, спал на чистом воздухе и заметно окреп.
