— Вы и меня собирались препарировать? — поинтересовался Герти, — Как рыбу? Выяснить, отличаются ли служащие Канцелярии по своему строению от обычных людей?
— О Господи, нет! — Брейтман даже скривился, — С вами был отдельный случай, мистер Уинтерблоссом. И я не случайно называю вас особенным гостем Нового Бангора. Дело в том, что остров реагирует на вас.
Он многозначительно замолчал, как будто ожидал, что всё остальное Герти поймёт самостоятельно. Но Герти ничего не понимал. Тишина, повисшая между ними, была выхолощенной и пустой, лишённой каких бы то ни было подсказок или строительного материала для мыслей.
— В каком смысле… реагирует? — спросил Герти, отчаявшись понять хотя бы что-то.
— У острова есть своеобразное поле, которое мы фиксируем. Что-то вроде гальванически-магнитного, но… Ладно, вы не поймёте. Скажем так, мы ощущаем степень искажения им законов реального мира. Это что-то вроде циферблата, где единица — полное единение с привычными нам физическими и логическими законами, а двенадцать — неупорядоченный хаос, при котором невозможна даже молекулярная связь.
— Часы нормальности? — со слабой улыбкой спросил Герти.
— Можно назвать и так. При единице подкинутое вами яблоко через какое-то время приземлится на землю в соответствии с законами физики. При пятёрке его траектория может измениться таким образом, что образует в небе вензель Её Величества, к примеру.
— Ну а при двенадцати, надо думать, оно превратится в сэра Исаака Ньютона и станцует матросский танец, — сардонически заметил Герти, вызвав на лице Брейтмана очередное непонятное выражение.
— Не совсем. При условной полуночи концентрация хаоса, если так можно выразиться, сделается невозможной для нормального функционирования материи на молекулярном уровне. Нереальность пожрёт саму себя, не в силах сдерживаться, как древний змей Уроборос. Но общую идею вы, кажется, поняли. Чем дальше стрелка продвигается по невидимому циферблату, тем больше вероятность нарушения законов материального мира. Всё время, что мы наблюдаем за этим блуждающим островом, часы показывали, грубо говоря, от двойки до тройки. Показатели колебались, но в пределах допустимого. Все эти автоматоны и счислительные машины хоть и колебали Новый Бангор относительно естественного течения жизни, но всё же радикально на нём не сказывались.
— Замечательно, — прокомментировал Герти, — Но причём здесь я?
— А при том, мистер задержавшийся гость, что всё изменилось в тот день, когда вы впервые ступили на землю острова.
— В каком смысле изменилось?
— Стрелка качнулась вперёд сразу на несколько делений.
— И это из-за меня? — недоверчиво спросил Герти.
— Сперва мы даже не знали, что это связано с вами. Просто отметили внезапный скачок напряжения поля. На одну двенадцатую оно стало ближе к тому моменту, когда пространство и время скручиваются друг с другом, как макаронины. Как будто кто-то завёл долго дремавшие часы. Не стану скрывать, это вызвало у нас панику. Новый Бангор для нас — заповедник, научный объект, который мы стараемся изучать по мере сил, не допуская никаких действий, способных повлиять на его судьбу. Мы наблюдатели и сознаём свою роль. Но это… Это нас до чёртиков напугало, честно говоря. На наших глазах поле Нового Бангора набирало силу. Стрелка неумолимо двигалась дальше, тем самым увеличивая вероятность событий, которые полностью исключены в обычном мире.
— Ваш привычный мирок под стеклом микроскопа стал разрушаться? — язвительно осведомился Герти, — И вы перепугались насмерть, верно?
Брейтман пожевал губами.
— Да. Полагаю, можно и так сказать. Мы сбились с ног в поисках причины, которая могла дать ход этому процессу.
— И вы уверены, что полуночи Новый Бангор не переживёт?
— Скорее всего, он попросту растворится в первородном хаосе. Сейчас его в некотором роде удерживает притяжение нашего реального мира, но если связи окончательно распадутся… Это будет самый запоминающийся и странный конец света из всех возможных. Остров попросту разорвёт нереальностью. Возможно, дома превратятся в китов, воздух сделает карамельным сиропом, звук станет цветом… Словом, самое жуткое полотно художника-авангардиста покажется вам воплощением классицизма по сравнению с тем, что суждено будет увидеть жителям острова.
— А вы, разумеется, этого не хотите. Так привязались к своему объекту исследования?
Брейтман усмехнулся уголками губ. Так, что на миг его истинное лицо проглянуло сквозь черты Питерсона, и сделалось ясно, что Брейтман вовсе не молод, несмотря на ясный взгляд голубых глаз. Ещё не старик, но, без сомнения, уже отмерил половину своей жизни. Его истинный возраст просвечивал сквозь арендованную плоть Питерсона.
