— Я, Вань, не прочь. Я арестую. Ты только все государыне объясни. Их величество против сей акции возражать не будут. И опять же ситуация с Апраксиным, вы понимаете, о чем я говорю? — обратился Александр к братьям.
— Степана я не отдам! — обозлился Петр. — Если он и виновен, то не виноватее прочих.
— Вот и я говорю… А кто эти — прочие? Первый из них — канцлер Бестужев. Так я говорю аль нет?
— Ванюш, ты что раздумываешь-то? Сколько нам подлюга Бестужев крови попортил?
— Попортил, — согласился Иван Иванович.
— А если тебе неприятно эту тему с государыней обговаривать ввиду их пошатнувшегося самочувствия, — вкрадчиво сказал Александр, — то и не надо. Зазря я, что ль, в Нарву ездил? Государыня давно от нас этого ждет, только вслух не говорит. Ей давно уж поперек горла канцлер стоит.
— Поперек, — опять согласился младший Шувалов.
Разговор кончился внезапно, словно в песок ушел. Вдруг стало очень тихо, потом послышались шаги. Дверь распахнулась.
— Выходи…
Никита вышел в гостиную, щурясь от яркого света. В гостиной горели все шандалы, люстры и даже бра в три свечи полыхали пламенем.
— Слышал?
Никита кивнул.
Иван Иванович взял короткую кочергу, помешал угли в камине. Они вспыхнули голубоватым пламенем, оно показалось Никите тревожным.
— Его арестуют?
— Да, видно, подошел его срок. Время приспело.
— Но у них нет улик! — вскричал Никита почти с отчаянием.
— И было бы очень хорошо, если бы их не нашли… — Шувалов резко повернулся, глянул на Никиту искоса, провел рукой по лицу, словно усталость отгонял. Лицо его было красным от жара. — Не хочу крови, — добавил он глухо.
— В России не казнят… — голос Никиты прозвучал виновато.
— Лестока пытали… — сказал Шувалов шепотом, глаза его расширились, на донышке их сгустился страх. — Дыба, шерстяной хомут — Бестужев этого не заслужил… Ах, кабы нашелся человек, чтобы предупредить Алексея Петровича… Я бы возражать не стал. Думаю, что и государыня по доброте своей…
Как знать, если б не говорили они в тот вечер о рыцарях Феррары и о лучезарном жизнелюбе Франческо Коссе, Шувалов и не сказал бы Никите последней фразы. Она просто не пришла бы ему в голову.
А тут вдруг пришла, и Никита согласился во всем со своим сановитым другом. Этой же ночью Никита сочинил короткую, лаконичную записку Бестужеву.
Подписывать ее Никита не стал, решил вначале сам отвезти письмецо по адресу, но потом отказался от этой мысли. А ну как Бестужев пожелает его видеть, а там начнет кишки мотать — выспрашивать, откуда получил он эти сведения и можно ли им верить. Никита послал поутру с запиской Гаврилу, дабы назвал он адресата и подтвердил правильность и срочность написанных слов.
Коротенькая записка Оленева объяснила Бестужеву гораздо больше, чем в ней было написано. Он понял, надо быть готовым ко всему, даже к самому худшему.
Не откладывая ни минуты, он велел растопить еще неостывший камин, надел очки, сел к столу и принялся за работу. Он разбирал бумаги, казалось, неторопливо, каждую прочитывал до конца и складывал либо на правый конец стола, либо на левый. Правая горка, она назначалась в огонь, быстро росла, левая полнилась скупо, бумаги в ней лежали аккуратно, подравниваясь кромочкой друг к другу. Эти бумаги должны были при обыске попасть в руки его коллег по Конференции и способствовать оправданию их владельца. Хотя… что они прочтут, что увидят, незрячие? Сейчас им хоть глас Божий крикни с небес — невинен канцлер, они и этот глас не услышат, а коли услышат, будут доказывать с пеной у рта, что это не более как подделка сатаны.
Главное было сжечь все, касаемое манифеста о престолонаследии. Эти документы самые опасные, они хоть и служат здравому смыслу, в них бунт налицо, все остальные бумаги — это как повернуть, можно счесть их невинными, а можно и накрутить невесть чего. Шуваловы с Воронцовыми взяли верх — вот что будет значить его арест. Если его будут слушать, он сможет оправдаться. Но кому нужны его оправдания? Раньше он сам был на месте обвинителя, он эту кухню хорошо знает.
Бумаги горели всю ночь, под утро канцлер лег соснуть, уверенный, что его разбудят слова: «Именем закона и государыни…» Разбудила его жена: «Вставай, светик Алексей Петрович, нехорошо спать на закате». В феврале закат в Петербурге в пять часов. Значит, сегодня ареста не будет. Канцлер вдруг развеселился, велел принести вина, с азартом поинтересовался, что будет на ужин, порадовался теленку с тминным соусом, а потом, опорожнив первый бокал рейнского — кисловатое все же винцо! — спросил:
— А какой завтра день, душа моя?
— Суббота, друг мой любезный, февраль на исходе, пришла Масленица. Блины надо печь, — сказала жена, зевая.
