Такъ какъ это было уже вторичное освобожденіе Зигзагова, то, естественно, на этомъ остановились и стали обсуждать на вс лады.
Можетъ быть крылатое слово, которое родилось въ этотъ вечеръ, было и подсказано кмъ-нибудь, и въ то время какъ Максимъ Павловичъ въ тюрьм боролся изъ за своего права остаться въ ней, оно уже переходило изъ устъ въ уста.
Курчавинъ слышалъ его и сильно колебался, хать-ли ему къ Зигзагову? Онъ ршился хать, но былъ остороженъ и, идя къ нему въ номеръ, оглядывался.
— Скажите, что такое случилось? Почему вы такъ странно ведете себя? — спрашивалъ его Зигзаговъ.
— Что вы, помилуйте, Максимъ Павловичъ, это вамъ кажется, вы разстроены, такъ это отъ того, — отвчалъ Курчавинъ и видимо вилялъ и въ тоже время не умлъ скрытъ этого.
Но больше всего поразило Максима Павловича, что никто изъ друзей не явился къ нему. Если о его освобожденіи зналъ Курчавинъ, то значитъ, знали и другіе.
Ночь спалъ онъ отвратительно. Какія-то неопредленныя, но скверныя предчувствія тревожили его.
А утромъ ему предстояло итти въ судъ. Онъ не зналъ, что будетъ тамъ длать и у него даже была мысль вовсе не итти. Но затмъ пришло въ голову, что, можетъ быть, онъ дастъ полезное для кого-нибудь свидтельство.
И онъ отправился въ судъ.
Въ свидтельской комнат онъ встртилъ нсколько знакомыхъ, которые недавно еще на торжественномъ завтрак привтствовали его рчами, какъ героя.
При его появленіи они повернулись къ нему спинами. Онъ стоялъ какъ вкопанный, и смотрлъ на это, не понимая. Въ голов его носились какія-то мысли, но онъ никакъ не могъ принести ихъ въ порядокъ.
Начался судъ. Сперва позвали другихъ, потомъ его.
Уже при его появленіи въ зал среди присутствовавшей публики пронесся какой то странный шопотъ.
Голова его была въ туман. Онъ чувствовалъ, какъ будто подъ нею виситъ тяжелая туча, изъ которой вотъ вотъ долженъ разразиться убійственный громъ.
Его допрашивали, онъ ничего не могъ сказать. Онъ смотрлъ на скамью подсудимыхъ. Тамъ сидли его вчерашніе товарищи. Но онъ явственно видлъ, что на лицахъ у нихъ выражается презрніе.
Онъ слышалъ обращенные къ нему вопросы защитника. Упоминается фамилія Балтова. Министръ Балтовъ…
«Свидтель Зигзаговъ, вы были въ близкихъ отношеніяхъ съ господиномъ министромъ Балтовымъ, вы пользовались его довріемъ»…
— Что это такое? Зачмъ объ этомъ говорятъ? Разв это относится къ длу?
Онъ весь дрожалъ, онъ смутно чувствовалъ, что туча уже разразилась, и громъ грянулъ, но только онъ не слышалъ. Онъ какъ будто оглохъ и ослпъ.
Онъ, кажется, что-то отвчалъ на вопросы, но едва-ли впопадъ.
— Свидтель, вы свободны…
Ему предоставили уйти изъ зала и онъ вышелъ. Неврными шагами онъ шелъ по корридору суда. Шаги его по каменному поду гулко раздавались подъ высокими сводами.
Онъ явственно ощущалъ жажду встртить какое-нибудь знакомое лицо и попросить, чтобы ему объяснили. Его умъ какъ будто ослаблъ. Онъ самъ не могъ осилитъ того, что происходило.
И вотъ вдали онъ видитъ знакомое лицо. Одинъ изъ бывшихъ у него на вечерахъ. Человкъ, только случайно не попавшій вмст съ другими въ тюрьму. Онъ торопливо идетъ къ нему и останавливаетъ его.
— Слушайте, слушайте… Объясните мн…- нервнымъ надломленнымъ голосомъ говоритъ Максимъ Павловичъ.
Но тотъ отступаетъ отъ него на нсколько шаговъ.
— Отойдите, пожалуйста… Я не разговариваю со шпіонами… И онъ быстро уходитъ, а Зигзаговъ остается на мст, какъ будто приросшій къ полу.
Онъ старается сообразить: что это? почему? откуда? Какъ это могло случиться?
У него является внутреннее движеніе пойти обратно, вбжать въ залъ суда и громко на весь міръ крикнутъ:
«Это неправда, это клевета, ложь»!..
Не онъ не двигается съ мста.
Но вдругъ, точно молнія освтила его голову, и онъ раэомъ понялъ все.
Балтовъ, Балтовъ… Такъ вотъ она местъ этого холоднаго человка съ ледянымъ взоромъ. Вотъ почему онъ освободилъ его наканун суда. Ну, да, конечно, это все должно было навести на подозрнія. Онъ, значитъ, былъ подосланъ въ тюрьму, чтобы вывдывать…
Да нтъ, тутъ надо идти дальше: онъ предоставлялъ свою квартиру для вечеровъ, въ ней жили, строили планы, ршали… А Балтовъ въ это время уже былъ въ Петербург и онъ, Зигзаговъ, былъ дружески связанъ съ его домомъ. Вотъ откуда эта странные вопросы защитника, вотъ чмъ объяснятся презрительныя лица сидвшихъ на скамь подсудимыхъ.
Мысли эти, какъ потокъ лавы, ворвались въ его голову. Онъ схватился за виски и выбжалъ изъ корридора на лстницу, а потомъ, накинувъ на плечи пальто, на улицу.
Поднявъ воротникъ пальто и надвинувъ на лобъ шляпу, онъ быстрыми шагами пошелъ къ своей гостинниц. Онъ точно боялся, что кто нибудь изъ знакомыхъ встртится съ нимъ и, узнавши его, броситъ ему въ лицо презрительное слово.
Онъ пришелъ домой, слъ за столъ, схватилъ листъ бумаги и перо и началъ быстро и нервно писать.
Много часовъ онъ просидлъ надъ этимъ письмомъ, постоянно отрывался, задумывался, вскакивалъ и бросался ходитъ по комнат и опять садился за столъ. Письмо было не длинно, но каждое слово въ немъ било выковано изъ стали.
Онъ писалъ:
