Канун последней субботы полностью

Был такой персонаж у чудесного польского карикатуриста Збигнева Ленгрена. Профессор Филютек. Возможно, кто-то еще помнит номера польского журнала «Пшекруй» и советского «Наука и жизнь» – последний, кстати, прочитывался от корки до корки, и чем непонятней, тем слаще, как вы понимаете, – понятие божественного успешно заменяла эта самая наука, ну а сам бог существовал в виде комичного-гневного старца в ночной сорочке – из толстенного тома Жана Эффеля, и потому к богу отношение было не вполне серьезное. Вот наука – это совсем другое. Наука объясняла многие непонятные вещи, и хотя по мере нарастающего напряжения в голове (после пролистывания журнала) эти самые непонятные вещи так и оставались непонятыми или понятыми не окончательно, но это сладкое чувство… посвященности в тайны мироздания, в святая святых и, как итог, сюрприз в виде незадачливого, наивного и доброго профессора Филютека на последней странице…

Я до сих пор не понимаю, что такое электричество, как взаимодействуют атомы и нейроны, и я не очень хорошо представляю, как на самом деле выглядит Господь Бог. Многолетняя подписка на «Науку и жизнь» (а также «Юного натуралиста», «Химию и жизнь», «Науку и религию» и прочая) не сделала меня отличницей или медалисткой. Даже хорошисткой я могла бы назвать себя с некоторой натяжкой. Наверное, из-за глупой привычки поспешно пролистывать серьезные книги – с тайной надеждой: а вдруг?

Я скучаю по Филютеку. Тоскую по толстым пыльным стопкам «Науки и жизни», по гневному старику в белой сорочке, по сладкому яблоку познания, – порой кажется, стоит заглянуть под нижнюю полку – и под толстым слоем пыли обнаружатся следы рассеянного профессора и еще много всякой всячины – недоперечитанного, недопросмотренного, недоигранного, недопережитого.

В темнокожего малыша, как вы понимаете, я не могла не влюбиться. Причем молниеносно, с ходу.

К счастью, телевизионные программы не могли похвастать разнообразием, и потому долгими зимними вечерами я вновь и вновь припадала к маленькому черно-белому экрану «Волхова» – да и нужен ли был цветной, когда вот он, черный прекрасный ребенок и ослепительно белая мать, – а что еще, спрашивается, что еще необходимо для полного счастья?

Полное счастье представлялось мне дюжиной курчавых мальчишек, совсем как в мультике «Лев Бонифаций», который тоже, представьте, просмотрен был бессчетное количество раз, но от этого абсолютно не утрачивал своего очарования и какой-то угловатой, смешной и трогательной наивности.

Счастье было неразбавленным, ярким, цельным. Мультфильм был только раз в сутки, вечером, перед сном, и это в лучшем, учтите, случае…

А в худшем приходилось терпеть всяких тетенек-чревовещательниц, разговаривающих поросячьими и заячьими голосами, а еще деда Панаса с неизменным «Любы хлопчики та и дивчата». Итак, был мультфильм, причем любой, я рада была любому! А еще, конечно, Майя Плисецкая, любоваться которой я могла сутки напролет.

Любоваться и замирать, а потом часами носиться по нашей комнатушке, заваленной книгами, – воздевать руки, воображать себя белым или черным лебедем…

Да, чаще все-таки черным.

Черный – это характер, экспрессия, темперамент, мощь, это туго сплетенные мышцы, пропускающие заряд такой неимоверной силы, – сострадая белому, я втайне симпатизировала тому, другому…

Итак, темнокожий ребенок, черный лебедь, а еще моя тайная любовь Максимка. Спасенный матросом мальчишка с огромными бархатными глазищами и ручками-палочками. Абсолютно черный – во всяком случае, в нашем черно-белом телевизоре он иным и быть не мог. Не лиловым, не шоколадным, не кофейным.

У нее черный ребенок! Вы только посмотрите… Итак, все было предопределено. В мечтах своих я шла по городу – высокая, с платиновой прической и лебединой шеей, а на руках моих покоилось крохотное и беззащитное… Мой Максимка. Только мой и ничей больше. Один на руках и еще двое рядом. Двое, трое, пятеро…

А главное, чтобы все были против. Весь мир.

Ах, как смаковала я эту отдельность, эту избранность, эту непохожесть. Мне нравилось быть другой.

Кто, если не я, сочинял безумные истории о собственной родословной, которая на фоне кинематографических страстей казалась какой-то пресной, что ли… Какие-то армяне, какие-то евреи. А апачи, а цыгане, а викинги? Какие легенды слагала я о самой себе!

Я была чернокожей девочкой (а лучше мальчиком), украденной моими родителями из самого что ни на есть цыганского табора. Во дворе меня окружали соседские дети. Самым удивительным было то, что мне верили!

Пропуская мимо ушей повторы, неточности, они шли вслед за мной, заглатывали мои бесконечные «рассказки» и требовали еще.

И я не могла их разочаровать. Как не могла подвести десяток воображаемых темнокожих мальчишек, цепляющихся за подол моего платья.

Сверкая белками глаз, они шли за мной и требовали продолжения. И я не могла остановиться. Чтобы не предать, понимаете?