Канун трагедии полностью

Видимо, Сталин полагал, что столь сильная заинтересован­ность Германии в этих поставках из СССР будет влиять на гит­леровское руководство и станет сдерживающим фактором в его планах нападения на СССР. Очевидно, это обстоятельство также влияло на боязнь Сталина спровоцировать Гитлера и да­вало ему надежду на оттягивание сроков приближения войны. Именно поэтому Сталин и Молотов уверяли Шуленбурга, чтобы он сообщал в Берлин о намерении Москвы сохранять со­трудничество с Германией.

В течение марта — июня 1941 г. немецкие самолеты постоян­но нарушали воздушное пространство Советского Союза. Со­ветское руководство фиксировало это, иногда делая заявления и выражая протесты, но дальше этого дело не доходило. Неод­нократные попытки Г.К. Жукова и других военных, прибли­женных к Сталину, убедить его дать указания о приведении в боевую готовность хотя бы некоторые контингента войск За­падного округа наталкивались на сопротивление. В итоге он ре­шился на эти ограниченные шаги лишь в самые последние дни перед германским вторжением.

И только 9—11 июня, очевидно, в Кремль из разных источ­ников поступила надежная информация о возможном нападе­нии Германии на СССР в самое ближайшее время. Об этом со­общали и резиденты, и послы из многих стран.

Неизвестно, знали ли в Москве, что 10 июня главнокоман­дующий сухопутными войсками Германии генерал Гальдер из­дал распоряжение, в котором определенно указывалось, что на­падение на СССР намечено на 22 июня 1941 г.⁶²

Вне зависимости от этого приказа в те же числа нарком гос­безопасности СССР дал инструкции наркому госбезопасности Украины по проведению срочной разведдеятельности в связи с военными приготовлениями Германии. 11 июня Военный совет Киевского военного округа просил С.К. Тимошенко разрешить провести ряд подготовительных военных мероприятий, на что, может быть, впервые он дал согласие⁶³. И хотя эти меры были ограниченные, в тот же день Г.К. Жуков отменил их⁶⁴. Видимо, это стало следствием немедленного вмешательства лично Ста­лина. И только 21 — 22 июня войска Западного военного округа получили директиву: в связи с возможным нападением немцев 22 — 23 июня войскам приказывалось скрытно занять огневые точки на государственной границе. Одновременно следовало обычное предупреждение не поддаваться на провокационные действия⁶⁵.

Выше отмечалось, что советский полпред в Соединенных Штатах Америки Уманский в конце 1940 — начале 1941 г. имел немалое число встреч с представителями Государственного де­партамента. Москва не возражала против этих контактов, но на какие-либо шаги не шла. Видимо, именно в связи с этим госсек­ретарь США Уоллес и сказал в сердцах, что он не понимает рус­ских, которые ничего не предпринимают в критические для них дни. Очевидно, Сталин решил, что в случае начала войны союз с США и Великобританией будет неизбежен, а пока, мол, незачем торопить события, а главное — не давать Гитлеру повода про­явить недовольство или даже спровоцировать его на агрессию.

Сталин, видимо, продолжал действовать в расчете на хотя бы эфемерную возможность чем-то заинтересовать Гитлера. В какой-то мере Сталин внутренне постоянно искал оправда­ния за подписанный пакт с Гитлером. Он ведь искренне верил, что перехитрил всех, в том числе Гитлера. Но постепенно ста­новилось очевидным, что немецкий диктатор не только больше в нем не нуждается, но даже игнорирует его. Так, в апреле 1941 г. в разговоре с Г. Димитровым Сталин неожиданно выска­зал идею о возможной ликвидации Коминтерна. Конечно, все события после заключения советско-германских договоров в августе — сентябре 1939 г. нанесли сильный удар по коммуни­стическому движению, прежде всего в Западной Европе, и во многом дискредитировали Коминтерн. Но не это лежало в ос­нове сталинской идеи.

Вспомним, что еще в середине 1940 г. нацистское руковод­ство зондировало почву о возможном присоединении Совет­ского Союза к Антикоминтерновскому пакту. Этот вопрос стал едва ли не центральным на переговорах Молотова в Берлине в ноябре 1940 г. Тогдашний глава советского правительства, вы­полняя личную директиву Сталина, не пошел на договоренно­сти с Гитлером по этому вопросу, потому что не видел реальных выгод от привлекательных немецких предложений. Его явно не соблазняла весьма эфемерная гитлеровская идея о каком-то "евразийском соглашении", предполагавшем направление со­ветских устремлений и интересов в район Центральной Азии, к Афганистану и Индии.

И вот неожиданно в апреле 1941 г. советские дипломаты возвращаются снова к этой теме и дают через Шуленбурга сиг­нал в Берлин, что в Москве готовы благожелательно рассмот­реть вопрос о присоединении к Антикоминтерновскому пакту.