Я уже говорил, что нас с Гулдом считают научными противниками, и было бы лицемерием делать вид, будто мне в этой книге все нравится. Почему, например, он считает необходимым после фразы «Какой-нибудь строгий дарвинист» добавить «(я не из их числа)»? Разумеется, Гулд строгий дарвинист, а если нет, то строгих дарвинистов вообще не бывает, ведь если понимать слово «строго» достаточно строго, никто не будет кем-нибудь «строгим». Жаль также, что Гулд по-прежнему осуждает такие невинные фразы, как «прелюбодеяние у лазурных горных птиц» и «рабство у муравьев». На его риторический вопрос о его собственном неодобрении таких невинных антропоморфизмов — «Может быть, это просто педантское брюзжание?» — следовало бы ответить: «Да!» Гулд сам беззастенчиво пользовался термином «рабство у муравьев», когда описывал это явление («Со времен Дарвина» — предположительно, он написал это еще до того, как какой-то высокопарный товарищ усмотрел у этой фразы опасные идеологические следствия). Поскольку наш язык вырос в человеческом антураже, если биологи попытались бы запретить использование человеческих образов, им пришлось бы чуть ли не перестать общаться. Гулд — большой специалист в общении, и на практике он, разумеется, обращается с собственными пуританскими строгостями с тем пренебрежением, которого они, как он знает, и заслуживают. Уже в самом первом очерке в обсуждаемой книге он рассказывает нам, как две спаривающиеся рыбы удильщика (рыбы
Это, несомненно, прекрасная книга, и ее страницы светятся любовью к жизни натуралиста и уважением и теплыми чувствами историка к своим героям, а также проницательностью, расширенной и очищенной знакомством геолога с истинным масштабом времени. Воспользовавшись фразой Питера Медавара, можно назвать Стивена Гулда — да и самого Медавара — аристократом познания. Оба они необычайно одаренные люди, с некоторой заносчивостью, естественной для аристократов и тех, кто всегда был первым учеником в любом классе, но люди достаточно большие, чтобы это сходило им с рук, и к тому же достаточно благородные, чтобы быть выше этого. Читайте их книги, если вы ученый, и особенно если вы не ученый.
«Удивительная жизнь» — прекрасно написанная и глубоко сумбурная книга. Чтобы профессионально описать так, что от чтения нельзя оторваться, замысловатые подробности анатомии червей и других неприметных морских обитателей, которым полмиллиарда лет, требуется удивительное литературное мастерство. Но теория, которую Стивен Гулд выводит из своих ископаемых, — это прискорбное недоразумение.
Сланцы Берджесс, канадская формация горных пород, датируемая кембрием, древнейшей из великих эпох ископаемых организмов, — настоящая зоологическая сокровищница. Аномальные условия позволили сохраниться целым животным, вместе с мягкими частями, в полном объеме. Это позволяет в прямом смысле препарировать животное, которому 530 миллионов лет. Чарльз Дулиттл Уолкотт, выдающийся палеонтолог, открывший в 1909 году ископаемых Берджесса, классифицировал их по обычаю своего времени: «втиснул» всех в современные группы. «Втискивать» (
Это было «втискивание», и именно это Уолкотт проделал с животными Берджесса. В 70-х и 80-х годах группа кембриджских палеонтологов вернулась к музейным экземплярам Уолкотта (к которым добавились некоторые новые сборы из местонахождения Берджесс), исследовала их трехмерную структуру и отвергла его классификацию. Эти ревизионисты, особенно Гарри Уиттингтон, Дерек Бриггс и Саймон Конуэй Моррис, и стали героями рассказанной Гулдом истории. Он выжимает из их «бунта» весь драматизм до последней капли и временами хватает через край: «Я полагаю, что выполненная Уиттингтоном в 1975 году реконструкция опабинии (
