Я склонен поступить так же и с «Куриными зубами и лошадиными пальцами». Это еще один сборник очерков, перепечатанных из рубрики Гулда в журнале «Нейчурал хистори». Чтобы выдавать такие произведения раз в месяц, необходимо набраться некоторых привычек, свойственных профессионалам, работающим в определенные сроки (это не критика — Моцарт тоже это делал). В том, что пишет Гулд, есть что-то от той предсказуемости, которая радует нас в музыке Моцарта или во вкусной еде. Его сборники очерков, из которых этот третий, составляются по определенному рецепту: одна часть биологической истории, одна часть биологической политики (поменьше, если повезет), и одна часть (побольше, если повезет) образцов биологического восторга — современных эквивалентов средневекового бестиария, но с интересной научной моралью вместо скучной религиозной. Сами очерки тоже, кажется, часто следуют определенному рецепту или меню. В качестве аперитива в них входит цитата из оперетты или из классиков, а иногда ее место может занимать образец умиротворяющей ностальгии — воспоминания об обычном, счастливом, очень американском мире детства со звездами бейсбола, шоколадками «Херши» и бар-мицвами[229] — этот Гулд, оказывается, не только утонченный интеллектуал, но и нормальный парень. Это простое, неформальное начало смягчает впечатляющую эрудицию главного блюда — владение несколькими языками, почти медаварианское знание литературы и гуманитарных наук — и даже придает ей некоторое (не медаварианское) очарование (сравните с тем, что сам Гулд говорит о Луи Агассисе[230]: «…эрудиция, которая так очаровала американскую деревенщину…»).
Уважение самого Гулда к Медавару очевидно. Идеей, что наука — это «искусство объяснимого», вдохновлены концовки по крайней мере четырех очерков: «Мы можем до бесконечности упиваться мыслимым, наука же поставляет делаемое»; «…наука занимается выполнимым и объяснимым»; два других заканчиваются явными цитатами этой фразы. Его мнение о стиле Тейяра де Шардена сходно с мнением Медавара: «…сложная, запутанная проза может быть просто туманной, а не глубокой». Если он готов выслушать философию Тейяра с чуть большим сочувствием, то этим он, возможно, лишь оправдывается за свой замечательный хулиганский тезис, что в молодости Тейяр принял участие в мистификации с «пилтдаунским человеком»[231]. Для Медавара признанная роль Тейяра как одной из главных жертв этого розыгрыша служит лишь еще одним доказательством того, что он не был
мыслителем ни в каком серьезном смысле. Ему свойственна такая простота, что это помогает понять, почему тот, кто подделал пилтдаунский череп, выбрал Тейяра на роль первооткрывателя его клыка.
Обвинительное заключение Гулда — увлекательная детективная работа, впечатление от которой я не стану портить, пытаясь ее пересказать. Моим собственным вердиктом будет формулировка «вина не доказана».
В какой бы преисподней ни томился тот, кто подделал «пилтдаунского человека», ему есть за что отвечать. Всего месяц назад одна дама воскликнула, узнав, что я интересуюсь эволюцией: «Но ведь Дарвина, по-моему, опровергли». Я сразу стал мысленно делать ставки: какую именно подержанную, искаженную полуправду она превратно поняла? Я уже было поставил на перевранного Стивена Гулда, сделав еще одну небольшую ставку на Фреда Хойла (которого и перевирать бы не пришлось)[232], когда моя собеседница назвала победителя — старого фаворита: «Я слышала, что это недостающее звено оказалось подделкой». Боже мой: «пилтдаунский человек»! Все еще поднимает свой уродливый череп!
