На самом деле, однако, проблема социальной и экономической организации является более сложной. Ее нельзя свести к удовлетворению базового набора простых, однородных потребностей. Во всех обществах - будь то Москва 1920 года, Париж или Абуджа 2020 года - люди "нуждаются" в бесконечном разнообразии товаров и услуг, чтобы вести свою жизнь и реализовать свои надежды и чаяния. Конечно, некоторые из этих "потребностей" являются искусственными, или эксплуатационными, или вредными, или загрязняющими, и, следовательно, несовместимыми с основными потребностями других людей, и в этом случае их проявление должно быть ограничено посредством коллективного обсуждения, законов и институтов. Но большая часть этого разнообразия человеческих потребностей является законной, и если центральное правительство пытается подавить их, оно рискует стать угнетателем как индивидуальности, так и отдельных людей. Например, в Москве 1920-х годов некоторые люди в силу своей личной истории или социальных привычек предпочитали жить в определенных районах, есть определенную пищу или носить определенную одежду. Другие стремились владеть телегой или продуктовым ларьком или обладать определенными навыками. Единственным способом выразить такие законные различия и заставить их взаимодействовать друг с другом была децентрализованная организация. Централизованное государство не могло справиться с этой задачей не только потому, что ни одно государство никогда не сможет собрать достаточно информации о каждом человеке, но и потому, что сама попытка сделать это негативно повлияла бы на социальный процесс, в ходе которого люди познают самих себя.
О роли частной собственности в децентрализованной социальной организации
Рабочие кооперативы часто обсуждались в дебатах вокруг НЭПа в России 1920-х годов, а также в 1980-х годах в связи с горбачевской перестройкой (реструктуризацией экономики). Однако даже кооперативы не могут в полной мере ответить на вызовы, порождаемые многообразием человеческих потребностей и устремлений. Вспомните нашу дискуссию в главе 11 о человеке, который хотел открыть ресторан или магазин экологически чистых продуктов. Там мы увидели, что не было бы особого смысла предоставлять одинаковые полномочия по принятию решений человеку, который вложил все свои сбережения и энергию в то, чтобы запустить такой проект, и человеку, нанятому в качестве работника накануне, который, возможно, мечтает открыть свой собственный бизнес, в котором было бы так же мало смысла лишать его главной роли. Такие индивидуальные различия в отношении как проектов, так и стремлений вполне законны, и они будут существовать даже в абсолютно эгалитарном обществе, в котором каждый человек начинает с абсолютно одинакового экономического и образовательного капитала. В этом случае они будут просто отражать разнообразие человеческих устремлений, субъективности и личностей, а также диапазон возможных индивидуальных историй. Действительно, частная собственность на средства производства, правильно регулируемая и ограниченная, является существенной частью децентрализованной институциональной организации, необходимой для того, чтобы позволить этим различным индивидуальным стремлениям и характеристикам найти выражение и со временем реализоваться.
Конечно, возникающая в результате концентрация частной собственности и вытекающая из нее власть должны строго обсуждаться и контролироваться и не должны превышать того, что строго необходимо; это может быть достигнуто с помощью таких средств, как круто прогрессирующий налог на богатство, всеобщее наделение капиталом и справедливое разделение власти между работниками и акционерами фирмы. Пока частная собственность рассматривается в таких чисто инструментальных терминах, без какой-либо сакрализации, она незаменима, при условии, что человек согласен с тем, что идеальная социально-экономическая организация должна уважать разнообразие стремлений, знаний, талантов и навыков, составляющих богатство человечества. Напротив, криминализация всех форм частной собственности, вплоть до телеги извозчика и ларька торговца продуктами, как это пытались сделать советские власти в 1920-е годы, сводится предположению, что это разнообразие стремлений и субъективностей имеет ограниченную ценность, когда речь идет об организации производства и построении индустриальной экономики.
