В следующей главе я подробнее расскажу о последних изменениях в роли центральных банков и их месте в современном гиперфинансированном мире - вопрос, который выходит далеко за пределы Еврозоны. На данном этапе отметим лишь, что запоздалое вмешательство ЕЦБ совпало с новым бюджетным соглашением, которое ужесточило правила дефицита; Европейский механизм стабильности (ESM), финансируемый государствами-членами пропорционально их ВВП и уполномоченный предоставлять кредиты странам, подвергающимся атакам спекулянтов, также был создан отдельным договором в 2012 году. Если говорить конкретно, то ESM позволил богатым странам, таким как Германия и Франция, кредитовать Грецию по ставкам ниже тех, что требовали финансовые рынки (которые в то время были астрономическими), но все же значительно выше (почти нулевых) ставок, по которым эти щедрые кредиторы могли бы сами брать кредиты. Люди в Германии и Франции часто воображают, что они помогли грекам: они смотрят на рыночные цены (в данном случае процентные ставки) и рассматривают любое отклонение от них как акт щедрости. Греки интерпретируют эти события совершенно иначе: они видят хорошую прибыль, которой воспользовались их французские и немецкие кредиторы после введения жесткой экономии в своей стране, которая в результате страдала от стремительно растущей безработицы, особенно среди молодежи (не говоря уже о последующей распродаже греческих государственных активов, часто в пользу немецких и французских владельцев недвижимости).
Сакрализация рыночных цен и вытекающего из них неравенства - это простой способ взглянуть на вещи. Он позволяет избежать беспокойства о том, что может произойти, если ящик Пандоры будет открыт - постоянный страх, который мы уже неоднократно затрагивали. Для наиболее влиятельных экономических субъектов всегда заманчиво защищать рыночные силы. Однако их защита эгоистична и недальновидна. Как заметил Карл Поланьи в книге "Великая трансформация", рынки всегда социально и политически укоренены, и их сакрализация только усиливает националистическую и идентичную напряженность. Это особенно верно в отношении рынков труда и денег, на которых устанавливаются зарплаты и проценты по суверенному долгу. Молодые греки и венгры не более ответственны за суверенный долг своих стран и за рыночные процентные ставки, которые они платят, чем молодые баварцы или бретонцы за проценты, которые они зарабатывают. Если Европе нечего предложить, кроме рыночных отношений, то нет никакой уверенности в том, что она удержится вместе надолго. Напротив, если греки, венгры, баварцы и бретонцы начнут думать о себе как о членах одного политического сообщества, с равными правами на обсуждение и утверждение общих социальных норм, законов и налоговых систем, с общими процедурами установления заработной платы, прогрессивных ставок подоходного налога и налога на богатство и так далее, тогда можно будет преодолеть различия в идентичности и восстановить Европу на постнациональной социально-экономической основе. Позже я еще скажу о европейских договорах и возможности их пересмотра для работы в направлении подлинно социал-демократического проекта, воплощающего нормы справедливости, приемлемые для большинства.
Посткоммунизм и ловушка социального нативизма
Вернемся теперь к конкретной политико-идеологической ситуации посткоммунистической Восточной Европы, особенно в связи с ростом социального нативизма. Несомненно, все посткоммунистические страны страдают от широко распространенного разочарования в связи с ростом неравенства и, в целом, в связи с вопросом о том, можно ли регулировать и преодолеть капитализм. В Восточной Европе, как и в России и Китае, многие люди чувствуют, что они заплатили цену за непродуманные обещания коммунистических и социалистических революционеров прошлого, и в целом скептически относятся ко всем, кто производит впечатление человека, желающего вновь воплотить в жизнь подобные фантазии. Можно, конечно, сожалеть, что подобным реакциям часто не хватает тонкости и точности, и они склонны путать очень разные исторические опыты. Как отмечалось ранее, тот факт, что советский коммунизм потерпел драматический крах, не может изменить того, что шведская социал-демократия имела большой успех, и очень жаль, что посткоммунистическая Россия (или Восточная Европа) не попыталась создать социал-демократические институты вместо того, чтобы обратиться к инегалитарной олигархии. Тем не менее, факт остается фактом: разочарование очень глубоко укоренилось во всех посткоммунистических обществах; на нем зиждется сегодняшняя неопролетаристская идеология, как и, в целом, определенная форма экономического консерватизма.
