А. Грациози назвал этот первый — либерально-буржуазный этап русской революции, начавшийся с февраля 1917 г., «плебейской» революцией: «Когда государство вступило в последнюю стадию своего распада, крестьяне тут же взяли инициативу в собственные руки. Программа их была проста: минимальный гнет со стороны государства и минимальное его присутствие в деревне, мир и земля, черный передел о котором грезили поколения крестьян… Они почти совершенно перестали платить налоги и сдавать поставки государственным уполномоченным. Все больше молодых людей не являлись на призывные пункты, многие солдаты стали дезертировать. Сверх того, за несколько месяцев крестьяне разрушили еще остававшиеся помещичьи имения, уничтожали владения буржуазии, а также большинство ферм, созданных в ходе столыпинских реформ»{442}.
Однако помимо инстинктивных требований «земли и воли», пугачевщины русский бунт двигался, и еще нечто большим, что придавало ему силу и моральное оправдание. Это большее заключалось в той неутоленной жажде правды, о которой писал ф. Достоевский: «Ищет народ правды и выхода к ней беспрерывно и все не находит… С самого освобождения от крепостной зависимости явилась в народе потребность и жажда чего-то нового, уже не прежнего, жажда правды, но уже полной правды, полного гражданского воскрешения своего…»{443} Однако жажду эту утолить высшие классы и сословия не спешили…
Не случайным в этой связи, было мнение лидера крупнейшей партии России того времени — крестьянской партии эсеров, В. Чернова, по словам которого, «Атмосфера революции была создана не столько пониманием материальных и экономических классовых интересов, сколько иррациональным ощущением, что дальше так жить нельзя. Революция казалась массам карающей рукой беспристрастного языческого божества мести и справедливости, метнувшей гром и молнию в головы земных врагов человечества; теперь это божество поведет униженных и оскорбленных в рай, а угнетателей и насильников отправит в геенну огненную»{444}.[38].
<p>БУМАЖНЫЙ РУБЛЬ</p>Рынок является следствием по отношению к капиталистическому хозяйству, но капитал является его причиной. Без накопления капитала все дальнейшее, если брать процесс изнутри, оказывается загадкой.
М. Покровский{445}Мы рассмотрели состояние двух факторов, определяющих производительность сельскохозяйственного производства, — землю и труд. Настало время перейти к третьему — капиталу. Но сначала нам нужно ответить на вопрос — откуда вообще на Руси взялся капитал, необходимый для перехода к капитализму?
<p><emphasis>Хлебные цены</emphasis></p>Для любой реформы решающее значение имеет, в какой мере крестьяне будут располагать «капиталом».
М. Вебер{446}Чудо русского капитализма, утверждал М. Покровский, брало свое начало в росте цен на хлеб: «Накопление туземного капитала в России прямо пропорционально хлебным ценам … великий чародей новейшей русской истории — хлебные цены — делали свое: поднимались они — раздувалась и мошна русского капитализма»{447}. Чудо началось в 1836–1838 гг., когда за три года стоимость русского хлебного вывоза выросла в 2 с лишним раза, при этом цены на пшеницу выросли в среднем в 1,5 раза{448}. Но настоящую революцию на хлебном рынке произвела отмена хлебных пошлин в Англии, а затем в Голландии, Бельгии, Франции и других странах, а так же знаменитый неурожай в Западной Европе 1846–1847 гг.{449} В результате вывоз хлеба из России всего за три года увеличился почти в 3 раза (с 33 млн. пудов до 96 млн. в 1847 г.){450}. «Быстро вздувшийся в конце 40-х годов спрос на хлеб за границей произвел настоящий ураган на внутреннем хлебном рынке. Потрясение испытал даже такой национальный хлеб, как рожь[39], в один год с 1846 по 1847 гг. поднявшаяся в Тамбове (мы [Покровский] нарочно выбрали этот медвежий угол) в два с половиною раза… и лишь постепенно дошедшая снова до нормального уровня»{451}.
