Вышка закрывалась на железную дверь с пудовым оледеневшим засовом. Электричества не было.
Мы поднимались, освещая бесконечные ступени зажигалкой. Я механически переставлял ноги и не верил, что дойду до верха. Мои лёгкие отказались от самостоятельной работы. Приходилось насильно закачивать в них воздух.
Дошёл я, опираясь о стену. Боялся, что качнёт в другую сторону, а перил нет, и между лестничными пролётами расстояние.
Наверху имелся круговой балкон с низкими, по пояс, ограждениями. В центре стояла бетонная коробка с окнами на все четыре стороны и деревянной дверью.
Я присел на корточки. Свирепый ветер легко мог сбросить меня. Присел и опять стал есть снег. Жажда жгла по самые ноздри.
С высоты просматривались оба Ерусалимска, Старый и Новый. Средневековое зрелище открылось нам. Вокруг забора горели сотни костров. Новый Ерусалимск ждал, когда в Старом закончится грызня, чтобы ворваться добивать.
– Конец, – сказала Ксюха, давясь дыханием. – Только Уралов спасёт нас, заберёт отсюда. На учениях у нас была такая вводная – эвакуировать вертолётом с пожарной вышки.
Внутри бетонной коробки стояла печка-буржуйка и непроходимо возвышались груды рваной формы. В обнимку с кулем я повалился на рвань, а Ксюха взялась растапливать печь.
– Не горит! – процедила она. – Бумага нужна. У тебя есть?
Я подал её паспорт и трудовую книжку.
– Больше не пригодится, – сказал и отключился.8. Завтра
Холод. Никогда не было так холодно. И напор горячего воздуха в лёгких.
Открываю глаза. Боль, будто вижу свет впервые. Надо мной лицо Ксюхи.
Нахожу себя на бетонном полу. Горит печь. В углу сидит, играет автоматом и пистолетами Никита. Гляжу на него, он одет. И курточка, и штанишки, и чепец. На ногах чуни. Всё из обрезков.
– Добрый день! – улыбается Ксюха. – Не переживай, патронов в оружии нет. Я расстреляла.
Её лицо покрывают бульдожьи морщины. Жутко смотреть.
Она отворачивается, встаёт у окна и трясётся, как от сильного смеха.
Мне трудно дышать. Лёгкие шелестят, как полиэтиленовые пакеты. Сажусь и слышу хруст в кишках. В них лёд.
– Что-то у меня ничего не шевелится, – говорю. – Я долго спал?
– Трое суток.
– Народ угомонился?
– Встань, посмотри.
Поднимаюсь. Мышцы скованы, ломота до слёз. Гляжу в окно.
Чёрные развалины и слабый, стылый дым над ними. Завод рухнул. На месте клуба четыре закопченные колонны. Стены звезды лежат, образуя исполинскую ромашку. Всюду красный снег и тела.
– А мы? – спрашиваю Ксюху.
– Сначала наши пытались сорвать дверь автобусом, но он не завёлся, замёрз. Потом бесноватые взорвали нас. Выйди на балкон.
Ступая онемелыми ногами, я вышел из коробки и заглянул за ограждения. От вышки осталась одна стена. Три другие стены и с ними лестница обрушились. Висим в воздухе на ущербной конструкции в виде буквы «Г».
Возвращаюсь внутрь.
– Странно, что я не слышал.
– Ты умер.
Ксюха прижимается лбом к стеклу.
– Мертвый лежал, пока бесноватые громили Старый Ерусалимск.
– Неправда, я живой. С тобой разговариваю.
– Сейчас да. Я тебя откачала. Учись оживать без моей помощи. Я долго не протяну.
Ксюха лижет стекло, пускает по нему обильные слюни.
– Ты есть хочешь? – подхожу к ней.
– Наплевать на меня. Учись оживать, а то без тебя я его съем. Сырым. Попробуй, перестань дышать и очнись через пять минут.
Я задержал дыхание и к своему удивлению не ощутил закономерной рези в груди.
– Не дыши, умирай, – требовала Ксюха.
– Разве Уралов не прилетал? – истратил я последний воздух.
– Наши разорвали его. Не болтай.
У меня закружилась голова. Я сел на пол. Лёг.
Снова нестерпимый холод и напор горячего воздуха. Открываю глаза. Темно, ночь.
– Учись сам оживать. Мне надоело с тобой возиться, – рычит Ксюха.
– Сколько я… спал?
– Два дня не могла тебя откачать, – она трогает печь и не убирает руку. – Остыла.
