— А че так мрачно? — удивился Валерик. — Дело сделано, все живы-здоровы, завод за нами остается… Все ништяк, Леха!
— Хрен его знает, — честно сказал я. — Как-то невесело, Валер. Четыре трупа, не считая побитых-пострелянных…
— Погод-погоди! — удивился Серега. — Какие четыре трупа? Три грузина, это да… Ну так мы тут не при делах.
— Журналиста забыл, — ответил я. — Вот тебе и четыре.
— Это который повесился? — вспомнил Серега.
— Это которого повесили, — поправил я. — Чего-то как-то дохрена покойников, вы не находите, господа?
— Ты сам радуйся, — назидательно сказал Валерик, — что сидишь сейчас в салоне персонального автомобиля, а не лежишь где-нибудь в могилке. Все шансы были там оказаться. Так, Боря?
Охранник Боря, сидевший за рулем, согласно кивнул.
— Если бы тот хрен взял чуть ниже… Всяко могло бы случиться.
— А грузины — это Гусаровы дела, сам знаешь, — сказал Серега. — Мы никаким боком не замешаны. Да и хорош, вообще, хандрить! Боря, врубай музон!
Боря врубил музон, и из динамиков загремело '«Ice Ice Baby» входившего в моду Ваниллы Айса. Музыка настраивала на легкомысленный лад.
— Поехали в кабак, — сказал я решительно. — Хрен с вами!
— Вот это дело! — оживились мои компаньоны.
В «Театральном» еще нет «Вдовы Клико», и появится она не раньше, чем через пару лет, но зато есть «Советское шампанское», тоже хорошая штука! После бутылки шампанского все эти дурацкие мысли о трупах, крови и грязи тускнеют, становятся далекими и какими-то ненастоящими. Да, были люди, а вот теперь их нет. Но мы-то есть! Мы-то живы! Для нас играет музыка, улыбаются девушки и суетятся официанты в белых рубашках. Для нас танцы и машины. И какие-то полузнакомые люди подходят поздороваться, узнать как дела… Мы живы — и это хорошо! А кто умер, тот умер, и вообще пес живой лучше льва мертвого, так мудрые люди в старой книге сказали, а если все принимать близко к сердцу, то недалеко и до психушки. Времена не выбирают, в них живут и умирают — тоже уже сказано, а еще — не мы такие, жизнь такая, пока не сказано, но будет…
На следующий день, как полагается, следует стандартный набор из похмелья, аспирина, кофе и жвачки. В нагрузку к набору полагается чувство вины и тяжелые мысли о том, что нельзя же так напиваться.
Я еду на работу, как и полагается советскому капиталисту, на заднем сиденье «Волги». Мимо проплывают городские пейзажи. Я лениво думаю о том, как изменился город за то время, как я сюда попал. Всего-то три с небольшим года, но… это уже другой город. Местами очень похожий на старый, только как-то очень ярко проступили всеобщая убогость и неустроенность. И скверно одетые люди. И безнадежные очереди у продуктовых магазинов. И пьяные в огромном количестве в любое время суток, пьют не только традиционные напитки, но и самогон, и брагу, и прочую парфюмерно-спиртовую дрянь. И как-то очень много сумасшедших, особенно в людных местах — в общественном транспорте, на рынках, в магазинах… Некоторые кликушествуют, проклинают то Горбачева, то Ельцина, то Рыжкова, а некоторые вполне тихи и пристойны, но что-то определенно поломалось в общественном сознании… Люди не выносят происходящего и прячутся от него кто в алкоголь, кто в религию, а кто и в полное безумие. А еще появились импортные сериалы — вещь почти невиданная, миллионы советских людей, затаив дыхание, смотрят за приключениями рабыни Изауры, или турецкую поделку — «Королек — птичка певчая». До «Санта-Барбары» и мексиканских «мыльных опер» остается совсем немного.
Я думаю о том, что все депрессивно и мрачно, но все же чувствуется какая-то потрясающая по своей силе энергия, разлитая вокруг, десятки миллионов людей надеются, что нужно только немного потерпеть и все наладится, станет намного лучше, чем было, появятся новые возможности, а заодно и продукты в магазинах, а очереди исчезнут навсегда, вместе с талонами на еду, привилегиями номенклатуры и всем плохим. Что характерно, надежды эти осуществятся полностью — очереди, талоны и привилегии исчезнут, а возможности действительно появятся. Но, как это всегда бывает, воспользоваться этими возможностями смогут далеко не все.
В офисе меня уже ждет Борис Борисович, потный и возбужденный. У него куча бумаг — какие-то сметы, проекты и платежки, выборы выходят на финишную прямую, и Борис Борисович жаждет денег!
— Срочно нужно тридцать тысяч, — говорит Борис Борисович, и глаза его сверкают. — Иначе все пропало, — добавляет он трагически.
Я молча открываю сейф и извлекаю из него денежные пачки. Рассовав их в свой бездонный портфель, Борис Борисович просто лучится счастьем. Человек, удовлетворенный финансово. Я не упускаю возможности немного подпортить ему настроение.
— Вы, Борис Борисович, передайте народным избранникам, что каждую копейку полученных бабок придется отрабатывать. А если будут плохо стараться, поставим на «счетчик». Знаете, что это за штука?
Борис Борисович кивает. Он знает, что такое «счетчик», но у него все под контролем, никаких сбоев не будет, люди проверенные и верные!
