Открытая створка иллюминатора поскрипывала на ветру. Мэри-Энн прицелилась и запустила в проем пустой бутылкой. Рука ее осталась твердой даже сейчас, и бутылка – из-под паршивого дешевого рома, потому что настоящий виски неделю как кончился – не украсила осколками каюту, а пропала в ночной темноте.
Мэри-Энн слышала ее плеск, как и доносящиеся с верхней палубы звуки сражения.
«Плевать на запреты, да, Риччи?»
Она вздохнула.
«Молодость полна сил, надежд и стремлений».
Рядом с неоперившейся зеленой Рейнер Мэри-Энн чувствовала себя опустошенной, словно та выброшенная за борт бутылка.
***
Риччи не могла сказать, что они с Фареской сблизились, но в его отношении к ней больше не сквозило ни снисходительности, ни вызова. Как будто после схватки на ночном причале он признал Риччи равной.
Как штурману и старпому – пусть и очень условно выполняющей свои обязанности – им приходилось часто общаться, они сидели рядом за обеденным столом и, поскольку Уайтсноу все чаще пропускала уроки, они нередко устраивали поединки вдвоем.
Риччи уже привыкла слышать, как матросы осыпают оскорблениями Фареску у него за спиной, мало заботясь о том, слышит ли их он. Когда до ушей ее впервые донеслась фраза, мешающая с грязью всех испанцев и саму Испанию, она резко развернулась с намереньем выдать острослову направление на мытье палубы, но Фареска остановил ее.
– Ты не можешь заставить их замолчать, – объяснил он. – Только дашь им причину сильнее меня ненавидеть.
– А как же твоя гордость?
– Пока они не смеются мне в лицо… моя гордость и не такое терпела, – сказал Фареска с горькой усмешкой.
Поэтому Риччи совсем не ожидала того, что произошло в кают-компании вечером.
Шутка Томпсона о бычьих головах, конечно, не являлась образцом тонкого юмора, но в адрес Фарески летели и похуже. Риччи не могла понять, чем штурмана зацепила реплика Томпсона, причем настолько, что ей пришлось встать между ними, чтобы драка не началась немедленно.
– Поединки запрещены, помните? – сказала она.
– Подожди, когда мы доберемся до города, - произнес Фареска хриплым от ярости голосом.
– Зачем же терпеть так долго? – хмыкнул Томпсон. – Встретимся сегодня на палубе, когда взойдет луна. Капитан и ее псина Тью уже заснут, а больше никому нет дела до глупого приказа.
– Нам нужны секунданты, – ответил Фареска.
– Я приведу Малкольма, – предложила Риччи, признав, что сражение неизбежно. – Он умеет молчать.
– Отлично, – Томпсон холодно улыбнулся. – Наконец-то на корабле станет чисто.
– Почему ты так взвился? – спросила Риччи позже, когда Томпсон веселился в кубрике в компании своих приятелей. – Я думала, ты уже привык к такому.
– Можно стерпеть шутку от старшего по званию, – ответил Фареска. – Не стоит прислушиваться к вяканью всякой швали. Но нельзя терпеть оскорбления от того, кто тебе равен.
– Спасибо, – добавил он после паузы, – за то, что будешь моим секундантом.
***
Риччи честно призналась себе, что хочет присутствовать на их дуэли – иначе она намечающийся поединок на ночной палубе не называла – не потому, что ее волнует соблюдение каких-то порядков, а из интереса, кто выйдет победителем из схватки. Она сражалась с обоими, но не могла предсказать, кто это будет. И Риччи подозревала, что ей придется еще раз сразиться с тем, кто останется в живых этой ночью.
Мимо каюты капитана она прошла на цыпочках, остановившись на минуту, чтобы прислушаться. Хотя это было невозможно, ей показалось, что за скрипом корабельных досок, гулом ветра в парусах и плеском волн о борта она различает глубокое ровное дыхание
«Может, ей вовсе и нет дела до того, умрет ли кто-нибудь на палубе этой ночью», – подумала Риччи.
Когда она поднялась на верхнюю палубу, Малкольм и Фареска уже ждали ее.
– Теперь только английской принцессы не хватает, – хмыкнул испанец. – И ты опоздала.
– Луна еще не взошла.
– Сегодня облачно, – сказал Малкольм. – Сейчас она выйдет.
– Прямо какой-то аристократический клуб, – донеслось от лестницы. – Вы собрались поговорить о погоде?
– Мы ждем тебя, – опередила Риччи парней своей репликой. – Выкроил в своем расписании время для нас?
– Именно, – кивнул Томпсон без улыбки.
Фареска вытащил из ножен меч, Томпсон не глядя бросил в сторону Малкольма свой плащ, и они бросились друг на друга, выплескивая сутками копившуюся внутри них ненависть. Железо звенело оглушительно в ночной тишине, и Риччи не могла поверить в то, что они не подняли на ноги весь корабль.
«Правда ли в кубрике ничего не слышно?» – подумала она. – Или никому нет дела до запрета на дуэли? Может, они даже делают ставки на то, кто из нас прирежет кого ночью?»
Луна, как и обещал Малькольм, показалась из-за облаков, осветив место схватки, словно рампа сцену. В ее свете стали видны пятна крови на рубашке Фарески. Всего лишь пара уколов, но на нем они, в отличие от Риччи, не заживут за несколько минут.
Она невольно залюбовалась ими – сталкивающимися, расходящимися и начинающими снова – их горящими яростью и жаждой победы лицами и грациозными уверенными движениями.
Меч и шпага скрестились – Фареска, стиснув зубы, налег и выбил шпагу из рук Томпсона.
