Каждая характеристика с негативной формулировкой рассматривалась в отделе кадров и, как правило, от этого «плохого специалиста» шли такие обвинения в адрес капитана, что отдел кадров начинал листать дело капитана, и уже тот становился виноватым. Поэтому, как правило, все характеристики писались положительными или «нейтральными» во избежание нервотрёпки.
Эту историю о «скоропорте» я хочу закончить следующим: через много-много лет, уже когда в Литве вовсю бушевали митинги и ослепленные демагогами-националистами людские толпы кричали: «Долой русских!», одна женщина, умная женщина, которая долгие годы была главным экономистом объединения «Литрыбпром», женщина своеобразной, необычной красоты Людмила Чепаускене сказала: «Мы всегда знали, что единственный капитан, который всегда использовал продуктовые деньги по назначение и который думал о команде, был Рябко». Я не страдаю ложным тщеславием, но должен признаться, что было приятно услышать такие слова.
В последний день стоянки в Лас-Пальмасе шипчандлер, у которого все суда заказали продукты, пригласил вечером капитанов в офис, где мы уселись, как «белые люди», и пили хорошие напитки, а потом хозяин этой фирмы, мужчина лет 50 (ужасно старый, казалось тогда), сказал, что он хочет показать нам вечерний Лас-Пальмас. Мы, капитаны, немножко посовещались между собой, потому что такое предложение шло в разрез с инструкцией, и в конце концов согласились. Когда у нас ещё будет такой шанс? Вечером на двух машинах (одной управлял сын хозяина фирмы, второй — их агент Хосе, хороший, доброжелательный, как и полагается агенту-шипчандлеру испанец) мы ехали по сверкающим рекламными огнями улицам. Сначала десант из 5 советских капитанов высадился в каком- то ресторане, где мы что-то пили, ели и о чем-то говорили, но как мы говорили, на каком языке, я не могу вспомнить. Знаю только, что никто из нас, капитанов, не знал испанского, а наши друзья-испанцы знали по-русски только «здравствуй» и «на здоровье». Тем не менее, беседа за столом и у стойки бара шла живо. Но, видимо, не настолько интересно, и поэтому испанцы поняли нас и повезли в другой ресторан. Мы уселись за большим столом недалеко от эстрады, догадываясь, что будет какое-то представление. «А стриптиз будет?» — спросил Николай Тимофеевич Трифонов. «Будет, будет», — успокоил его Хосе.
В то время стриптиз казался нам, воспитанным в духе, в общем-то, здоровом, чем-то соблазнительным, как яблоко сатаны в райском саду. Сидя здесь, мы чувствовали себя как бы избранными. Как часто нам хочется быть таковыми, к несчастью!
На сцене появилась певица и под аккомпанемент гитариста начала петь веселую испанскую песню. Поднимая красивые оголенные руки, она периодически постукивала кастаньетами. Мы сидели притихшие, завороженные красотой женщины и песни. На последних словах песни певица закружилась, и ее длинное испанское платье вдруг приподнялось, эффектно оголяя стройную ногу. Казалось, сама жизнь, которую мы забыли, вдруг коснулась нас. Группа танцоров исполнила искромётный танец.
На сцене чередовались певица и танцоры. Было все прекрасно, как в сказочном мире. После четырех месяцев нахождения в море, после трёх месяцев промысла, тяжелого, изнуряющего, с бессонными ночами, проблемами, с заиливанием и потерями трала, когда жизненное пространство ограничено 38 метрами длины судна и ни сантиметром больше, когда вокруг вода, вода, вода и 25 мужиков, забывших в своём до отупения тяжёлом труде все прекрасные мечты о женщинах, — после всего этого сидеть и наслаждаться красотой на сцене… Нельзя было сказать ничего, кроме: «Это прекрасно!» И не было здесь физических желаний, здесь было только желание видеть и любоваться этими красивыми женщинами.
