Еще в XII веке арабский хронист Баха-ад-Дин говорил: «Суд не должен принимать к сведению свидетельства моряков. Постоянно только глупцы могут ради какого-то убогого кусочка золота или серебра ступать на корабль».
Но не могли же быть моряки поголовно глупцами даже в XII веке. Значит, была какая-то другая причина, неизвестная этому Баха-ад-Дину и заставляющая людей идти в неспокойное море. Не все мечтают быть солдатами, чтобы состязаться в кровавых битвах с собой подобными. Не лучше ли состязаться с волнами, с ветрами и чувствовать удовлетворение от того, что выстоял в этот шторм? Шторма всегда мешали работе, мешали плаванию. Но я любил сильный шторм, я всегда любовался огромной волной, летящей на корабль и несущей сотни тонн тяжелой водной массы, способной убить всё живое, но только не моё судно. И я чувствовал себя единым целым с судном, я чувствовал, что это не судно, а я противостою этому шторму.
(Эти незатейливые вирши были написаны в 18-летнем возрасте в первом плавании на т/х «Умань».)
Я никогда никому на судне не мог сказать, что люблю шторм, что люблю наблюдать это беснующееся величие природы, но абсолютно уверен, что я не был одинок в своей любви. Некоторые моряки, глядя на огромную волну, накрывшую палубу судна, произносили: «Ну и дура», вкладывая в это нелестное слово свое восхищение Силой, поскольку боялись признаться даже самому себе, что им нравится шторм.
Штормовые дни всегда были связаны с тщательной подготовкой судна и экипажа к соревнованию с капризами природы. Вопрос «Кто кого?» никогда не стоял. Первенство всегда за природой. Но сказать природе: «Не пугай меня, я тебя знаю хорошо» — было интересно. Проверялось крепление по-штормовому по всему судну, старпом с боцманом обходили палубу от носа до кормы, технолог проверял рыбцех, траловая команда убирала с палубы кое-какие троса и крепила тралы понадёжнее, и никто не уходил с палубы, пока не приводили всё в порядок.
