Поскольку мы работали не в экспериментальном, а уже как в обычном рейсе, то нужно было тралить, тралить, тралить. Днём и ночью. Как разбить 11 человек команды на 2 смены? Многие из моряков, рассчитывавшие в рейсе на лёгкую жизнь с хорошим заработком, приуныли. Особенно тяжело пришлось Рудику Ширману — радисту-матросу. Он всю жизнь проплавал радистом, физической работы не знал и к нам пришел этаким толстеньким, маленького роста, с порядочным брюшком еврейчиком. А на палубе, во время постановки и выборки трала, когда там только тралмастер и 2–3 человека, нужно было шевелиться живо. Но как мог живо шевелиться Рудик? Не по лени, а просто без привычки, он не знал, что делать, а если делал что-то, то старался не перенапрячься. И поэтому Гражвидас Микнис, талантливейший тралмастер, умный и работящий человек часто кричал на бедного Ширмана: «Тащи живее конец, жид пархатый!» И Рудик тащил и ни разу не обиделся за «жида пархатого». Он был хороший человек, мы с ним были дружны.
Как-то в один из спокойных дней (я имею ввиду не погоду — она практически всегда спокойная в Гвинейском заливе; спокойный день для нас — это день без технических проблем) мы стояли на якоре недалеко от нефтяной платформы у побережья Нигерии. После обеда я вышел на бак и присел рядом с радистом. Мы разговорились с ним о наших перпективах попасть в Республику Экваториальная Гвинея. Рудик, как многие евреи, сразу нашёл удобный момент перейти на «ты». Я попросил его рассказать немного о евреях. Что мы знали о них? Только то, что в Союзе все нации их недолюбливали. Между собой русские и литовцы если и говорили о евреях, то, как правило, негативно. На плавбазе «Новая Земля» капитан Бродский, стармех Александров, радист Витя Рощицкий, 2-й штурман Эдик Раздольский были евреями, но мы никогда и словом не заикались об особенностях этой нации. На судне это было табу.
Пал Палыч Сурогин был одно время радистом, когда мы стояли на ремонте в Таллине. Он рассказывал нам массу анекдотов о евреях, порой довольно непочтительных. Это было его право, право еврея. Но никто из них никогда ни словом не обмолвился о традициях, о взаимовыручке (правильнее сказать — о еврейском блате). Поэтому я и попросил чуть размягчённого обедом и тропическим теплом Рудика Ширмана рассказать о себе.
«Я — обрезанный еврей, — начал он. — Хочешь, покажу мой член? Правда, головка его уже мягкая, как у всех сорокотов», — и он начал расстёгивать ширинку. «Нет, нет! — запротестовал я, — не нужно. Расскажи лучше о своей нации». И он рассказал то, что невозможно прочесть ни в одной книге в СССР.
«Как только еврейский ребёнок перестал садиться на ночной горшок, мама говорит ему: «Сыночек, запомни — ты еврей, ты самый умный, ты самый одарённый, ты избран богом». И это ты слышишь не только от мамы, — продолжал Рудик, — но и от всех окружающих тебя родственников и друзей. Каждый из нас знает, что самый пархатый необразованный еврей по своему интеллекту на голову выше любого профессора-европейца». — «И ты тоже?» — «Нет, — засмеялся Рудик, — я не заражён этой болезнью».
Под «руководством» тралмастера Рудик потерял 15 кг веса и вернулся в Клайпеду стройным парнем. Но это его не радовало, и он долго ещё, даже через год, содрогался от слова «креветка» и избегал встречи с любым из членов команды. Моряки посмеивались: «Два еврея — Мазин и Ширман — попали впросак: впервые за всю историю Базы «Океанрыбфлот» еврей работал матросом».
Мне известно, что потом он бросил море, уехал в Москву, и говорили, что вскоре умер. Царство ему небесное. Он остался в моей памяти хорошим человеком.
Ночные траления всегда были более продуктивными. Мы тралили подолгу, делая два галса на удачном месте. Очень мешало приливо-отливное течение, которое здесь обычно достигало 3 узлов. Мы таскали нашу «бабочку» как по течению, так и против течения, т. к. скорость траления при облове креветки большого значения не имела. Даже при скорости в один узел глупая креветка попадала в трал. Я обычно уходил с мостика после полуночи, спускался в свою «келью» и отдыхал.
