Все обходились между собою как товарищи и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шёл об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действиях. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал Пугачёва. И на сем-то странном военном совете решено было идти к Оренбургу: движение дерзкое и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрашнему дню. «Ну, братцы,– сказал Пугачёв,– затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков![47] Начинай!» Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню, и все подхватили хором:
– Не шуми, мати зелёная дубровушка,Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати.Что заутра мне, доброму молодцу, в допрос идтиПеред грозного судью, самого царя.Ещё станет государь-царь меня спрашивать:Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,Ещё много ли с тобой было товарищей?Я скажу тебе, надёжа православный царь,Всеё правду скажу тебе, всю истину.Что товарищей у меня было четверо:Ещё первый мой товарищ тёмная ночь,А второй мой товарищ булатный нож,А как третий-то товарищ, то мой добрый конь,А четвёртый мой товарищ, то тугой лук,Что рассыльщики мои, то калёны стрелы.Что возговорит надёжа православный царь:Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,Что умел ты воровать, умел ответ держать!Я за то тебя, детинушка, пожалуюСереди поля хоромами высокими,Что двумя ли столбами с перекладиной.Любимая песня Пугачёва немного напоминает сюжет о Робине Гуде, герое средневековых английских баллад, благородном предводителе лесных разбойников, который искусно стрелял из лука. Этот персонаж появляется в романе «Айвенго» Вальтера Скотта, который считается не только основоположником исторического романа, но и одним из тех, кто создал классический образ романтического героя. Пушкинский Пугачёв имеет яркие черты такого романтического героя: он – сильная, яркая, харизматичная личность, способная повести за собой народ. Пугачёв понимает безнадежность своей затеи, осознает ее обреченность (как и все его соратники), но считает, что лучше действовать и умереть за идею, чем прозябать в унизительном раболепстве. Именно этот мотив неотвратимого рока вызывает у Гринёва «пиитический ужас».
Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обречёнными виселице. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным,– всё потрясало меня каким-то пиитическим ужасом[48].
Гости выпили ещё по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачёвым. Я хотел за ними последовать, но Пугачёв сказал мне: «Сиди; я хочу с тобою переговорить». Мы остались глаз на глаз.
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачёв смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной весёлостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
