– Ложь! Все это наглая, презренная ложь! – взъярился Ричард. – Я делал все возможное, чтобы освободить Иерусалим, да только французы каждый раз мешали мне. И Конрада Монферратского не убивал. Генриху нет никакого дела до правды, и гореть ему за это в аду. Но что Леопольд? Он верит в это вранье? А ты, Хадмар?
– Разве я сидел бы тут с тобой, если бы верил? – парировал рыцарь, и впервые за вечер его голос прозвучал резко. – Ясное дело, я не верю во все эти обвинения. Что до Леопольда, то и он, я думаю, сомневается в них, поскольку его обида на тебя всегда носила личный характер. Он хотел наказать тебя за претерпленное в Акре унижение и за смещение его родича на Кипре, а не видеть, как тебя карает германский суд.
– За смещение Исаака Комнина я извиняться не стану, – сердито перебил его Ричард. – Он узурпировал кипрский трон и обращался с подданными так жестоко, что те были только рады помочь низвергнуть его с престола.
На этот раз настал черед Хадмара перебивать собеседника.
– Тебе нет нужды оправдываться передо мной за действия на Кипре. Я бы и бровью не повел, если бы ты отправил его на невольничий рынок в Каире, вместо того, чтобы передать рыцарям-госпитальерам. Но Леопольд чувствует себя обязанным, поскольку его мать была дочерью византийского императора, а значит, приходилась Исааку двоюродной сестрой.
У Ричарда было много забот поважнее Исаака Комнина, и он промолчал, размышляя над полученными от Хадмара известиями.
– Все это лишено смысла, – промолвил он наконец. – Генрих сказал Леопольду, что рассчитывает получить большой выкуп. Но если его цель нажиться, то зачем предавать меня суду?
– Леопольд задал тот же самый вопрос. Генрих намерен заломить воистину огромную сумму. Но понимает, что удерживая тебя в плену, он подвергнется жестокой критике. Твой захват идет не только вопреки обещанной церковью защите, герцог нарушает законы войны, поскольку между империей и Англией сейчас мир. По словам Леопольда, Генриха мало заботит позиция папы, но при этом ему не хочется подливать масла в огонь мятежа или давать немецким клирикам повод присоединиться к бунту. Поэтому император полагает, что как только тебя признают виновным в том, что ты хотел предать христианство и сговориться с неверными, – а его суд обязательно признает тебя виновным, – церкви труднее станет защищать тебя, а у него будут развязаны руки и он сможет творить, что вздумается, например, продать тебя тому, кто больше даст.
– А если самое выгодное предложение поступит от французского короля, это будет означать для меня смертный приговор. Генрих из-за этого сна не лишится. А Леопольд?
Хадмар ответил не сразу.
– Пожалуй, лишится, – сказал наконец рыцарь. – Он знает, что ты не предавал братьев-христиан в Святой земле. Но согласится герцог или нет, только время покажет. Человек он гордый и упрямый, и вполне вероятно, может решить, что уже слишком далеко зашел по дороге, чтобы поворачивать назад.
– Даже если в конце пути сорвется с утеса? Хадмар, еще не поздно остановить это безумие. Судя по твоим словам, планы Генриха на мой счет не слишком вдохновляют Леопольда. Он опасается, что запятнает собственную честь, и правильно делает. А еще ему следует остерегаться гнева церкви – пусть даже Целестину не хватит духу отлучить императора Священной Римской империи, с герцогом-то он церемониться не станет. Из Леопольда получится идеальный козел отпущения. Ему ведь это ясно?
– Осмелюсь предположить, что да, – согласился министериал. – Но до поры он не видит выхода, а заодно хочет поживиться, получив половину выкупа. Мой господин – человек практичный. – Рыцарь снова печально улыбнулся. – Что ни говори, он ведь наполовину грек.
– Если ему нужен гарантированный выкуп, он его получит, – заявил король. – Причем целиком. Убеди его забыть про Генриха и иметь дело со мной. Я сказал ему, что готов платить. И не передумал. Я знаю, что он считает себя человеком чести. Сейчас, возможно, его последний шанс сохранить свою честь… А заодно мир в душе.
Хадмар поднял кубок и осушил его залпом до последней капли.
– Господь свидетель, Ричард, – тихо проговорил он. – Неужели ты думаешь, что я не пытался? Леопольд стоит на своем. Он считает себя вправе привлечь тебя к ответу за то, что ты унизил его, всю Австрию, под Акрой. Но вот намерения Генриха в отношении тебя… Да, это тяготит его, лишает покоя. И все же он не видит выхода из этой ловушки. Герцог может не уважать Генриха, но как император тот остается его сюзереном. Отстранить Генриха и заключить с тобой частную сделку для него немыслимо. Он будет рассматривать это как акт мятежа и знает, что Генрих посмотрит на это так же. Хотя Леопольд возмущен убийством епископа Льежского, он не отважится на бунт против правителя, с которым связан узами долга и оммажа.
Хадмар сдвинул стул и не без труда поднялся.
– Я подумал, что ты заслуживаешь правды. Прости, что не могу сделать ничего больше. Мне очень страшно, что это «безумие», как ты выразился, плохо закончится для всех нас.
