С весны до самой осени мы не разговаривали. А осенью Кичигина сказала мне, что пора нам помириться, что у нее новоселье, она купила квартиру и приглашает нас. Она и одеваться стала хорошо. Только вот что странно: я прикуплю себе что-то, — и она вскоре в чем-то подобном появляется, я подстригусь, — и она также, я подкрашусь, — и у нее тот же цвет волос. Подражает мне во всем. Копирует. Издевается, что ли?.. «Наверное, у нее нет вкуса, вот и пользуется моим», — находила я тысячу всяких оправданий ее подозрительному поведению.
Но, приехав на новоселье, я не ела и не пила. Не из зависти. Какое-то другое чувство, скорее предчувствие, нарастало у меня в душе. Шикарная квартира у медсестры с мужем-алкоголиком. Откуда? С этого момента в моей голове поселилась новая мысль. Где Кичигина берет деньги? А через неделю после новоселья Кичигину и Шурукину арестовали. Мы проходили свидетелями по делу. У нее дома были найдены поддельные печати на мое имя, поддельные рецепты. Подпись от моего имени она выводила виртуозно.
Я была поражена. Как можно хлебать из одной миски и делать такие гадости?! «Бросим козу в сарафане, устроим веселуху». Но гадости еще не закончились. Они только начинались. Теперь я поняла, что такое веселуха.
Я постоянно возвращалась в мыслях к тем первым дням в изоляторе временного содержания. Потому что они были первыми, страшными, неожиданными. И в то же время это были мои самые счастливые дни, «цветочки» по сравнению с остальной тысячей двумястами пятьюдесятью днями, проведенными за решеткой. Эти дни подарили мне Леху. После нашего знакомства я быстро укрепилась во мнении, что не только вещи у него мужские, но и суждения, поступки. А если бы я все это время была в этой страшной темнице одна, наедине со своими мыслями, что бы со мной стало? Как-то у меня вырвалось:
— Леха, откуда ты такой взялся?
— Да, сейчас таких не производят, схему потеряли. Не массовое производство, а штучный экземпляр.
Когда утром Леха мылся и я его рассматривала, то обратила внимание на его белое тело. Татуировками он не баловался, хоть и сидел «на малолетке». Тем не менее одну маленькую татуировку на его теле я все же рассмотрела. Конечно, это было имя его любимой. «Аленка». И я прочитала вслух:
— Аленка.
— А ты знаешь, как расшифровывается татуировка со словом «Аленка»?
— Нет, откуда?..
— «А» — а, «Л» — любить, «Е» — ее, «Н» — надо, «К» — как, «А» — ангела. А любить ее надо как ангела, — грустно сказал Леха.
И мне показалось, что в глазах у него заблестели слезы.
Леха вздохнул. Замолчал. Я тоже не знала, что сказать. Он первый нарушил молчание:
— Она и вправду была ангелом. Она святая. Моя любимая Аленка.
И отвернулся. Он ведь мужик, сильный, выносливый. Он не имеет права плакать.
Потом Леха быстро взял себя в руки и заулыбался. Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись тому, что это было. Он улыбался, видимо, вспомнив что-то приятное из их с Аленкой совместной жизни. В этот момент я посчитала возможным задать один интересующий меня вопрос, который давно вертелся на языке:
— Леха, а за что посадили Аленку?
— За два мешка картошки. Будто она у соседей украла. Ее родители не ладили с соседями, богатыми и влиятельными. Вот те и засадили Аленку назло родителям. Одна она у них была. Да она мешка картошки… какой там мешок, она и ведра картошки не поднимет! Маленькая, худенькая. Я бы их, этих подонков, разорвал на части за клевету. Прав тот, у кого больше прав!
— Это правда? — удивилась я.
— Чистая правда! — уверенно ответил Леха.
Это было начало моего тюремного марафона, меня удивляло все. Я три с половиной года ходила с открытым от удивления ртом и в конце срока стала похожа на жертву синдрома Дауна. Сама себя стала называть Доктор Даун. Посадить единственного ребенка за картошку?! А потом этот единственный ребенок подцепил на зоне туберкулез. А потом этот единственный ребенок умер на зоне, так и не увидев отца и мать. Кто смог посадить этого ребенка? У кого поднялась рука? Покажите мне этот закон! У меня от солидарности с Лехиным негодованием тоже возникло желание кого-нибудь разорвать! Агрессия не рождается с человеком, она дрессируется в человеке внешними раздражителями. Жестокими не рождаются, жестокими становятся. А мы хотим видеть добро в этом жестоком, жестоком мире. Не получится. Многое надо изменить сначала во внешней жизни человека, а потом изнутри измениться.
